– Ваша мать жива?

– Моя матушка?
– Он слегка посветлел.
– Моя матушка?

По-немецки это звучало "мейн муттерхен".

– Она служит в госпитале в Дюссельдорфе. Старшей фельдшерицей. Вы знаете, - комендант оживился, - она чем-то похожа на вас, хотя вы значительно моложе.

– Все матери похожи друг на друга.

– Совершенно верно, - он как бы перенесся в далекий Дюссельдорф, в родной дом, к своей муттерхен.
– Ей со мной тоже досталось, когда я был школьником. Интересно, если бы моей матери сказали, что ее сын убил вражеского часового, сжег лесопильный завод и приговорен к казни, что бы она сделала?

Я молчала, давая ему возможность прийти самому к выводу, который невольно напрашивался.

– Она бы пришла к русскому коменданту просить за меня. Не правда ли?

– Я в этом глубоко убеждена.

– И какое решение принял бы русский комендант? Вы думаете, он бы помиловал сына моей матери?

– Не знаю, - тихо сказала я.
– У русских плохо развито чувство мести.

Комендант испытующе взглянул на меня.

– Вы уклоняетесь от прямого ответа. А сами ждете от меня ответа вполне определенного.

Я подняла глаза на коменданта. Сейчас что-то должно в нем произойти, привести его к решению, от которого зависела жизнь моего сына. Он медлил: то ли сам колебался, то ли испытывал меня.

Потом он сказал:

– Одного часового убили четверо юношей... Это вполне могли сделать и трое. Не правда ли?

– Правда, - отозвалась я.

– А один мог быть задержан случайно. Могло ведь так случиться?

– Могло, - с готовностью подтвердила я.

На меня нашло материнское ослепление. Никого вокруг не существовало. Только мой сын. И для того чтоб он был, я готова была на любое признание, на любой поступок. Пропала гордость. Обязанности перед близкими людьми. Только бы он жил! В надежде выиграть, я играла с Мейером в игру, которую он мне предложил.

Комендант покосился на часы и сказал:

– Вам придется поторопиться, госпожа учительница, казнь произойдет через пятнадцать минут.

– Куда мне бежать?

– Бежать не нужно. Вас довезут на автомобиле. Тут недалеко. Километра полтора.
– Он крикнул: - Рехт!

Появился длинный, худой Рехт. Получил распоряжение. Я пошла за ним, даже забыв поблагодарить господина Мейера. Мне казалось, что Рехт идет очень медленно, и все время хотелось потянуть его за рукав, но я боялась испортить дело.

Жаркая, слепящая радость обволокла меня. Я спасла сына!

Мальчики стояли у освещенной солнцем кирпичной стены. Их было четверо. Все четверо - мои ученики. Они были такими, какими я привыкла их видеть всегда. Только неестественно бледны, словно припекающие лучи не касались их, а скользили мимо. И со стороны казалось, что четверо ребят загорают на солнце.

Машина остановилась. Я нетерпеливо спрыгнула на землю. Вслед за мной, согнувшись вдвое, из машины выбрался длинноногий Рехт. Он распрямился и крикнул:

– Сын госпожи учительницы может отойти от стены! Который из вас сын госпожи учительницы?

Мой сын не шелохнулся. Он стоял неподвижно, как будто команда Рехта его не касалась. Тогда я сделала еще несколько шагов и встретилась взглядом с Кирюшей.

Его карие глаза смотрели на меня пристально и печально. В них светилась какая-то неистребимая детская доверчивость, обращенная ко мне. Я почувствовала, что ему хочется взять меня за руку - тогда ничего не будет страшно.

Кирюша сильно заикался, и я любила его больше остальных учеников, как мать любит больше хворого ребенка. Я любила его за беспомощность и всячески старалась облегчить его участь. Кирюша всегда держался около меня - так он чувствовал себя уверенней.

Однажды он взял меня за руку и повел в дальний угол школьного сада: он боялся, что его услышат. Кирюша долго не решался заговорить. Краснел, отворачивал голову.

Я сказала:

– Повернись!

Он через силу повернулся ко мне и сказал одними губами:

– Я должен умереть!

– Почему ты должен умереть?

– Потому что я люблю... ее.

– Любят не для того, чтоб умирать, - сказала я.

– Но я должен умереть. Я не могу ей даже сказать... слово.

Кирюша отвернулся.

– Хочешь, я ей скажу?

Он решительно замотал головой.

– Почему же, Кирюша?

– Зачем ей заика, если она такая прекрасная, - ответили мне Кирюшины губы.

Я не стала расспрашивать Кирюшу о предмете его любви. Я давно догадывалась.

– Если не умереть, то уехать, - примирительно сказал он.

– Куда ты уедешь?

– Все равно куда. Страна большая. Понимаете, она смеется надо мной. Я сказал ей: "Приходи к мосту. Мне надо с тобой поговорить".

"Поговорим здесь".