"Наш Ладушкин - человек будущего, - говорил на собраниях председатель месткома автоколонны товарищ Потапов.
– Гармоническая личность: умеет и баранку крутить, и перо в руках держать. К тому же писатель он уникальный: не многотомный, а многотонный - работает на пятидесятитонке. Норму выполняет, в выходной не слоняется по пивнушкам, не забивает "козла", а пишет. Берите с Ладушкина пример".

Он понимал, что ему далеко до гармонической личности, однако льстило, когда называли его уникальным, но бросало в краску от "писателя". В представлении Ладушкина писателем был не тот, кто умел писать - сейчас, при всеобщей грамотности, многие владеют искусством бумагомарания. Писатель, рассуждал Ладушкин, это Учитель. Как Толстой. Или Чехов. Ну, а какой из него, Ладушкина, учитель, если сам еще не доучился, долго выбирая, куда поступать, в гуманитарный или технический. Тяга была и к тому, и к другому, и лишь недавно стал наконец заочником пединститута. Никакого отношения к школе он, конечно, не имел, да и не мечтал иметь. Приняли его на филфак лишь из уважения к газетным публикациям, отчего он испытывал смущение, так как догадывался, что институт готовит школьных учителей, а не учителей человечества.

Ладушкин знал, что в нем течет дремучая кровь его пращуров, которые в минувшем столетии и много веков назад были безграмотными, невежественными, и еще не одному поколению до и после него надо насыщать эту кровь кислородом истинной культуры и знания. Поэтому на занятиях литобъединения часто вспоминал о том, что в некоторых странах пишущих людей именуют культурными операторами и лишь единицам присваивают высокое звание писателя. Литератор, беллетрист - такие термины его устраивали, при них он не чувствовал себя выскочкой, самозванцем.

Через три года Ладушкин слез с БелАЗа, так как стало портиться зрение, и ушел на завод, но рассказы писать не бросил, их с охотой печатала не только заводская многотиражка, но и городская газета. Заболев сочинительством, он пришел к странной мысли, что семья в данном случае будет помехой. Поэтому и жил на другом конце города - далеко от женщины с длинными глазами и лопоухого мальчика, исправно отдавая им две трети зарплаты.

Незадолго до своего тридцатилетия Ладушкин заметил необыкновенно быстрый рост соседских детей. Вроде бы вчера агукали в колясках, а сегодня гоняют на велосипедах, играют в футбол. Тревожили и встречи с бывшими одноклассницами. Годы корежили их, и некогда стройные девочки превращались в эдаких рыхлых пампушек, хотя изменения эти не влияли на их самочувствие людей, довольных жизнью: как сговорившись, каждая хвасталась своими детьми или одним, заласканным дитяткой, и было понятно, что именно дети-то и лепят из прекрасных девушек добродушных толстушек.

"Эдак не успеешь оглянуться, как внутренние часы и вовсе испортятся из-за возрастного торможения процессов обмена. Что все-таки происходит со временем?
– философски спрашивал себя Ладушкин, отхлебывая чай из поллитровой чашки, разрисованной хвостами жар-птиц.
– Земля быстрее завертелась или, может, проходит сквозь какую-нибудь "черную дыру", и время превращается в пространство, а пространство во время? Что творит с человеком Кронос, это чудовище с головой быка, туловищем льва и ликом бога?"

Недавно встретил соседскую девчонку Ольку и обомлел, увидев, как неожиданно округлились, стали совсем девичьими ее линии. Поинтересовался:

– Ты в восьмой перешла?

Она косо глянула на него и, сбегая по ступенькам, обронила: - Я, дяденька Андрей, на втором курсе института.

Это был гол в его ворота. Да ведь еще позавчера мать вела Ольку в первый класс и в руках ее пылали звезды георгин, а на голове воздушно колыхался белый бант.

С грустью и недоумением думал Ладушкин о том, как это люди могут жить спокойно, ощущая, что время просеивается не песком даже, а водой сквозь пальцы. Почему никто не кричит "SOS!", не бьет в колокола, не собирается для обсуждения этой самой насущной проблемы на Земле за круглым международным столом?

И тут раздался телефонный звонок.

– Привет, это я, Галисветов, - сказал тоненький голосок.
– С днем рождения!

– Сам вспомнил или мама подсказала? Только честно!

– Мама.

– Спасибо за откровенность.

– Волнуется, что долго не приходишь. Не заболел ли?

– Замотался, дружок. Я тебе занимательную физику раздобыл. Правда, для седьмых-восьмых классов. Но ты поймешь.

– Спасибо. Радио слушаешь?

– Нет, а что?

– Включи.

Ладушкин подскочил к динамику и крутанул ручку.

– ...из глубин космоса, - чеканил торжественно-строгий голос, - и, обогнув Солнце, примерно через полгода пересечет орбиту Земли. Не исключено столкновение. Последствия непредсказуемы. В лучшем случае будет уничтожена площадь, равная выжженной тунгусским метеоритом. Но есть и более серьезная угроза: возможность сдвига Земли с орбиты и в связи с этим смещение полюсов. На днях состоится срочный симпозиум ученых развитых стран, на котором будет обсужден вопрос, как предотвратить возможное столкновение кометы с Землей. Международная ассоциация астрономов дала нежданной гостье из космоса женское имя Виолетта.

– Вот и все, вот и крышка, - выдавил Ладушкин. Руки судорожно сжались в кулаки.
– Сволочь ты, Кронос, гадина, - проникновенно сказал он.
– Хочешь сожрать своих детей всех сразу, залпом, да? Зараза.

Если бы в ту минуту кто-нибудь спросил у Ладушкина, какой запас времени нужен ему и для чего, он, вероятно, стушевался бы. Чего, собственно, трепыхается? Но, подумав, ответил бы, что надо все-таки закончить институт, да и есть о чем поведать людям. Но главное - хочется жить. Просто жить. И Галисветова жалко...