— Почему? — удивилась акушерка.

Впоследствии, когда Любовь огорчала ее непослушанием, Мали говорила: «Ребенка ведь можно не только отравить, но и подменить».

Когда ребенок закричал, Мали потеряла равновесие. Во время родов она пыталась удержать равновесие на двух кулачках, подставленных под ягодицы, потому что ей было противно погружать тело в застиранные простыни.

Вообще-то Мали умела удерживать равновесие в любом положении, даже стоя на голове. Когда Мали вставала на голову, в мире начинали происходить катаклизмы. Если бы она встала на голову сейчас, вонючая среднеазиатская больничка, набитая вшами, людьми и ржавыми инструментами, взлетела бы в воздух.

Этого делать не надо, остановила себя Мали. Если бы я знала географию, тогда ничего. Но при моем географическом идиотизме, я могу оказаться на линии фронта. Рожать в окопе — это, наверное, ужасно. Впрочем, очевидно, там тоже кто-нибудь рожает.

Те, кто не знаком с Мали, могли бы подумать, что у роженицы началась родовая горячка. Но тот, кто давно с ней знаком, счел бы этот бред признаком доброго расположения духа.

В мазанке, в которой Юцер и Мали снимали угол, вшей не было, не смотря на то, что вши были всюду. Мали ссылалась на волшебное действие карболки. В соседних мазанках тоже пользовались карболкой, но там вши не обращали на нее ни малейшего внимания.

Они не знают, что умственное усилие обладает магнетической силой, пустила Мали мысли по другому, более безопасному пути. — Когда помехи становятся непереносимы, их можно убрать мыслью. Роза слишком велика и толста. Ее трудно отодвинуть. Но Розы нет, потому что я не хочу, чтобы она была. Может быть, мне нужно было решиться на аборт. Я могла приказать ей не делать того, что хотят сделать ее пальцы. Если бы я понимала, как делают аборт, это было бы возможно. Но я не знаю. Я могла отодвинуть палец не там, где надо.

Час кормежки! — объявил низкий женский голос.

Темные руки положили на Малину подушку квакающий сверток.

— Не плачь, — улыбнулась младенцу Мали, — мир все-таки прекрасен.

Она вытащила правый кулачок из-под правой ягодицы и прижала сверток к себе. Младенец открыл невидящие глазки и закряхтел.

— Не плачь, — повторила Мали и вытащила левый кулачок из-под левой ягодицы, — мы еще потанцуем. Ах, если бы твой отец был сейчас рядом! Это доставило бы мне несомненную радость. Как красиво мы рожали в нашем старом мире! Какой это был апофеоз родовых мук, криков, шепотов и цветов! Но еще большую радость доставили бы мне зеркало и расческа, — вздохнула она и, высвободив грудь из больничной рубашки, вложила в маленький шершавый ротик вздувшийся темный сосок.

Юцер тем временем покинул больничный двор и пошел узкой улочкой, по краю которой бежал арык с вонючей густой водой. Он обошел стороной площадь перед мечетью, свернул направо, потом налево и вышел к дынному полю.

Раз уж дитя родилось живым и невредимым, несмотря на войну и узость таза моей супруги, то с этим надо что-то делать, подумал Юцер.

— Ты! — крикнул он и поднял к небу кулак. — Ты! В твоем ли ведении этот мир или нет, но сделай же что-нибудь!

Небо должно было содрогнуться, как содрогнулось оно, когда Юцер впервые прервал отношения с Владыкой. Он стоял тогда на краю другого поля и рыл яму. Юцеру было восемь лет. Его мать умерла от тифа, и хевре-кадише не хотели ее хоронить. Эти трусливые людишки боялись за свою маленькую глупую жизнь. Юцеру пришлось хоронить покойницу самостоятельно. Мама лежала на серой простыне, на которой умерла и на которой Юцер дотащил ее до поля. Из-за этого простыня стала еще и мокрой. Тогда он так же, как и сейчас, вознес к небу кулак, и небо потемнело. Ударил гром, с туч слетела молния и ударила в стоявшее неподалеку дерево. Земля под ногами Юцера пошла трещинами. Ему осталось только расширить щель и подтащить к ней тяжелое, плохо пахнущее тело.

Там должен быть обгоревший ствол. Как он мог забыть! Он искал ее совсем не в том месте! Это хорошо. Теперь ему необходимо вернуться туда, чтобы найти дерево. Когда человеку необходимо вернуться, он возвращается. Земля наклоняется под его ногами, и он соскальзывает туда, где должен оказаться.

— Ты слышишь меня?! — крикнул Юцер. — Сделай что-нибудь! Я бы предпочел, чтобы тебя не было, потому что если ты творишь все эти безобразия, тебя все равно, надо уничтожить. Погляди сейчас в свой пуп и подвинь мысль! Ребенок родился! Война не кончается! Сделай же что-нибудь!

Но на сей раз небо висело неподвижно. Невидимая рука лениво передвигала по нему маленькие облака.

— Ну, хорошо же! — крикнул Юцер и повернулся к Владыке спиной. Он вернулся тем же путем, что и пришел.

Доктор Гойцман стоял во дворе, словно и не уходил все это время.

— Проведи меня к Мали, — потребовал Юцер.

— Это невозможно, но необходимо, — согласился доктор. Он вытащил из-за пазухи сложенный конвертом врачебный халат, помог другу завязать тесемки и повел его по темной лестнице на второй этаж.

Юцер внимательно осмотрел спеленутого младенца, бросил беглый взгляд на Мали, отметил темные круги под ее глазами и вконец расстроился.

— Я решил, что девочку будут звать Викторией, — сказал Юцер.

— Поздно, — улыбнулась Мали. — Я уже дала ей имя. Девочку зовут Любовь.

— Надеюсь, она не станет испытывать все возможности, заложенные в этом имени, — сказал Юцер.

— Отчего же? — удивилась Мали. — Пусть испытает. Возможности, заложенные в придуманном тобой имени, гораздо более удручающие.