— Железный Степаныч, ты столько раз водил полки к победе, презирал смерть — и вот теперь сражен ею так не вовремя... А может быть, вовремя? Нас остается все меньше и меньше. Поручики, увы, не заменят таких, как ты, Степаныч, как...

Деникин круто повернулся, разом сбросив с себя навалившуюся тоску, и громким голосом приказал:

— Капитана Маслова ко мне!

К генералу лихо подскочил на рыжем дончаке молодцеватый командир эскадрона личной охраны. Деникин торопливо отдал распоряжение, и капитан в сопровождении кавалерийского взвода поскакал в сторону эвакуируемого Ростова.

К ночи взвод на рысях подошел к госпиталю имени генерала Сидорина, что на Большой Садовой улице. По вызову Маслова санитары вывели из палаты № 31 больного, едва стоявшего на ногах человека.

— Тиф, — коротко бросил санитар. — Будьте осторожны.

Не удостоив санитара и взглядом, Маслов попытался усадить больного на лошадь. Но куда там, тот был совсем плох. Человек упал. Вторая попытка также окончилась неудачей. Кавалеристы поняли — он был почти без сознания.

Тем временем показались буденновские разъезды. Капитан вскочил на коня и приказал с боем уходить обратно, к Дону.

Однако визит Маслова не пропал даром — врачи и сестры милосердия белогвардейского госпиталя были предупреждены, что, если с головы больного упадет хоть один-единственный волос, контрразведка до них доберется, чего бы это ни стоило.

В госпитале начался переполох. Врачи лихорадочно готовились к приходу красных. С шинели и френча больного снимали погоны и другие знаки различия, торопливо прятали все предметы, которые могли выдать в этом изможденном болезнью пожилом человеке большого военачальника. Затем из светлой теплой палаты подопечного перенесли в холодный коридор первого этажа, к солдатам.

Когда подошедший к больному буденновец спросил перепуганного врача, кто это, мол, здесь лежит, тот, с трудом овладев собой, довольно невозмутимо ответил:

— По спискам канцелярии он значится рядовым.

— Находится в безнадежном состоянии. Мы перенесем его в изолятор как смертника, — добавила сестра милосердия.

— Ишь ты! — возмутился молодой буденновец. — Офицеров небось прячете, а рядового солдата в изолятор! Поместите его в хорошую палату — и чтоб уход! — строго пригрозил он.

И «рядового солдата» уложили вместе с только что прибывшими ранеными красноармейцами.

Трудовой Ростов ликовал. То тут, то там прямо на улице возникали стихийные митинги... Какой-то безусый буденновец, устроившись на садовой скамейке, «давал концерт» обступившим его подросткам. Лихо наяривая на гармонике, он под аплодисменты и крики «ура!» своей благодарной аудитории пел звонким голосом:

На Пушкинской улице, у особняка богача Парамонова, в котором еще в 1918 году находился ревком, большевики, сменяя друг друга, рассказывали горожанам о положении на фронтах, о задачах Советской власти, призывали крепить и поддерживать Красную Армию.

Около гостиницы «Мавритания» люди стояли молча, многие, несмотря на мороз, с обнаженными головами. Оратор в рабочей спецовке говорил негромко, медленно — его и так было хорошо слышно всем находившимся здесь. В этой гостинице, превращенной деникинцами в застенок, в марте девятнадцатого года был зверски замучен организатор подпольной типографии Егор Мурлычев, двадцатилетний коммунист.

— Вечная память жертвам революции, смерть врагам трудового народа! — воскликнул оратор. И несколько десятков голосов подхватили этот призыв.

Вскоре в помещении правления Владикавказской железной дороги состоялось собрание большевиков, на котором был избран Военно-революционный комитет.

В январе да и в феврале 1920 года между красным Ростовом и белым Батайском шла непрерывная артиллерийская дуэль.

В один из таких наполненных орудийным гулом дней к больному военного госпиталя, у которого на кровати висела жестяная табличка с надписью «Учитель красных курсов Звеновский Константин Иванович», подошел фельдшер и незаметно передал завернутый в марлю сверток. «Учитель» развернул его и, отложив в сторону солидную ковригу и пару яиц, прочел записку.

Капитан Васильев предупреждал «Константина Ивановича», что скоро его выпишут. Револьвер и три тысячи рублей посылаются на всякий случай.

Однако время шло, а за «Звеновским» никто не приходил. Ростов бурлил. В окна госпиталя доносились радостные голоса горожан, но «Константин Иванович» и без того знал: Деникин разгромлен, красные наступают на Крым. Надежда рушилась. Последняя надежда...

Лежа по ночам с открытыми глазами, «Константин Иванович» думал о том, что что-то было не так. Почему они проиграли эту войну? Кто виноват? Бездарные генералы? Были и такие. Трусливые солдаты? Нет, трусом русского солдата не назовешь... «Константин Иванович» хорошо знал историю Тихого Дона, Дона-батюшки, доблестные подвиги казаков, покрывших себя неувядаемой славой в битвах с турками, татарами, во время Отечественной войны 1812 года. Немало читал он в свое время и о бунтах, о том, как гуляли по Дону Разин, Булавин, Пугачев... Но вспоминать о них он не любил, как не любил вспоминать такие «детали» истории, как, скажем, приказ Петра Первого сжечь и сровнять с землей 44 казацких городка, и многое, многое другое. Само собой разумеющимся считал он и деление казаков на домовитых и голутвенных. Ведь бедные и богатые были и будут всегда, и долг бедных честно служить царю, атаману, чтобы получить за свое рвение то немногое, что положено по божьим и мирским законам. Чужим и одиноким чувствовал он себя среди своих соседей. Почти ни с кем не разговаривал, разве что о пустяках. Все ждал долгожданного часа, когда же все-таки он выберется отсюда. А ждать было порой просто нестерпимо. В палате лежал старый казак, буденновец, у него было несколько пулевых ранений в грудь, ампутирована нога. Как он выжил, это было удивительно. По вечерам, когда уличный шум затихал, казак начинал тоскливо напевать старинные песни, разрывая «учителю» и без того истерзанное сердце: