Если узнает, конечно.

Да, узнает!

Папа меня спасет, а потом вставит люлей по самое первое число. Как любимой дочке.

Да уж…

Я считаюсь любимой. Врагу не пожелаешь такой любви.

Там ему такую отдачу надо.

— Мхм… уже боюсь… — ухмыляясь, хлопает дверью.

— Тут холодно! — ору ему вслед.

— Потерпишь…

Козел!

Присаживаюсь назад на матрас. Ноги окоченели.

Ботинки и куртка в больнице остались.

Разворачиваю руку локтем к себе. Дую на рану. Боль немного утихает. И начинается с новой силой. Даже, обработать нечем. И тканью, все равно, нельзя никакой. Прилипнет, потом хрен отдерешь. Хотя бы, промыть. И пусть сохнет. Коркой покроется, потом легче будет.

— Дайте воды, хотя бы, гады! — ору в пустоту.

Вряд ли. Попробовать стоило.

Но буквально через минуту, дверь открывается и мне швыряют бутылку с водой. Еле уворачиваюсь.

Открываю — шипит. Газированная?

Ну, ладно.

Лью на рану. Холодненькое облегчение резко сменяется сильным жжением.

— Аааа…

Дую на рану, чтобы хоть как-то, сбить адскую боль.

Не помогает. Прикусываю палец. Из глаз брызгают слезы. Промыла, называется…

Меня колбасит.

Через несколько минут боль утихает.

Идиотка! Нет бы на этикетку заранее посмотреть.

"Газированная морская вода".

Соленая!

Нахрена они мне ее дали?

Боятся, что заболею? Или что?

Ладно, быстрее заживет. Говорят, соль лечит. Не зря же у нас тут, озеро соленое недалеко. Лечебное.

Откидываю голову на стену. Прикрываю глаза.

Я же этого амбала где-то видела.

Вот, только где?

Напрягаю мозг, чтоб вспомнить.

Он сказал — "главный".

Так говорят… Астаховские…

Черт!

Вот, почему-то, я не удивлена…

И что ему надо?

Немного выключает.

Проваливаясь в дрему, вижу нас с Колей и Мишей. Мы гуляем в парке. Мишка громко смеется. Коля улыбается, глядя на меня.

Вздрагивая, распахиваю глаза. Уже светает, скоро утро.

Откуда-то издалека доносится детский плач. К груди накатывает тревожный ком. Откуда здесь ребенок?

И опять тихо. Может показалось?

Снова погружаюсь в свой сон. Но мне не дают до конца уснуть, металлический лязг сильно бьет по ушам.

И Астаховский амбал силой заталкивает… Мишу!

— Миша! — кидаюсь к нему.

Услышав мой голос, падает мне в руки. Трясется. И не понятно, от холода или от страха. От всего вместе, наверно.

Заплаканный и холодный.

Ночи еще холодные, а он в одной пижаме.

— Ты как, Миш?

Молчит. И прижимается крепче.

Идиоты! Напугали ребенка.

Глажу его по спине.

— Эй! Дайте одеяло! Холодно!

Не хватало еще воспаление легких подхватить.

Кидают нам какую-то куртку. Пахнет мазутом. Спасибо и за это. Укрываю нас. В основном, Мишку.

Успокаивается и засыпает. Как-то быстро. Подозрительно…

Мне не послышалось, ребенок плакал. Миша. Они ему успокоительное вкололи? Уроды!

Коля! Я не представляю, как тебе тяжело сейчас. Но если ты услышишь меня, хочу тебе сказать: "С Мишей все хорошо! Я не дам его в обиду! И он твой, и ни чей больше!"

Немного всхлипывает во сне. А я подпрыгиваю от каждого вздоха.

А уже утро. И солнышко потихоньку начинает пригревать. Чуть теплее.

Снова грохает эта гребаная дверь.

— Вставай, пошли… — приказным тоном, еще один амбал. Другой. С шевелюрой. А тот лысый был, и неприятный.

— Куда?

— Увидишь!

Аккуратно укладываю Мишку и встаю. Закрывает за мной дверь.

— Эй! А как же Мишка? — оглядываюсь. — Он проснется один, испугается. Оставьте дверь открытой. Никуда он не убежит.

— Слышь, умница! А если он поранится? — подталкивая меня в спину.

А, да. Не подумала. Идиотка!

А вот он, не совсем потерянный человек.

Ай!

Ауч!

Да что ж такое!

Спотыкаясь и подгибая ноги.

Сплошные камни, а я босиком в одних носках. Больничные тапочки куда-то делись.

Оказывается, это вовсе не подвал. А заброшенный склад. И судя по виду из окна, где-то на пустыре.

Краем глаза замечаю, вдалеке газовые факелы. Я знаю, где мы. Недалеко от газзавода. Но как сообщить папе? Надо пораскинуть мозгами.

О, этот лысый. Указывает мне на стул, присаживаюсь.

— Присмотрите за Мишей, пожалуйста… — прошу, того что с шевелюрой.