— А не твое дело, что я ночами, — сказал он Малехину. — Ясно, нет? В своих ночах порядок блюди.

— У меня порядок. У меня все, как в Аэрофлоте, по расписанию. Взлет, посадка. Туман если только. — Малехин будто не заметил тона, каким Прохор ответил ему, и, говоря про туман, снова подмигнул. И снова было неясно, что же он имеет в виду. — Врачи, что должны-то, завтра приезжают, слыхал? — спросил он, тоже доставая папиросы и закуривая.

— Завтра? — переспросил Прохор. — Ну завтра так завтра. Пусть. Мне-то что.

— Завтра, — подтвердил Малехин. — Сегодня по радио передадут. А чего тебе — что? Тебе-то бы самый раз и сходить к ним. Ну как под глазами-то — это у тебя серьезное что?

Прохор на ходу быстро глянул на Малехина: серьезно он или опять с подкладом? Но вроде, выходило, серьезно. Своим только обычным манером.

— Бессонница у меня, — сказал он. — Проснусь и не сплю. Хоть как за день наломайся. Есть у врачей средство?

— А чего б нет! — отозвался Малехин. — Сон, между прочим, после жратвы дело наипервейшее. Не поел — не человек, не поспал — не человек. Все остальное — дело второстепенное.

Прохор не ответил. Ему подумалось: а ведь так. Не поел да не поспал… Так.

В автобусе, когда ехали на лесосеку, его сморило. Ехать было недалеко, с полчаса, но его растрясло, и не удержался, задремал. Проснулся, когда автобус стоял уже возле гаража, дверь раскрыта, все толкутся в проходе, вылазят, а его кто-то трясет за плечо.

Подходил к конторе, забирался потом в автобус — все вместе с Малехиным, и помнилось из дремы, что он это и трясет, снова сейчас начнет со своим подмигиванием, и двинул плечом, пробурчал зло:

— Будет, все. Руку оторвешь, — но, когда глянул, это оказался бригадир.

Второй год валили лес укрупненной бригадой в двадцать человек, бригадиром поставили старого, проевшего на лесоповале все свои зубы до десен, справедливого мужика Изота Юрсова. Прохор уважал его, и сейчас ему стало неловко.

— А, эт ты, — сказал он, поднимаясь. — А я думал…

Он этим «думал» как бы извинялся перед Юрсовым за свой тон, и Юрсов принял извинение.

— Ладно, ладно, — покивал он. — Ты на лесосеке мне не засни, главное.

— Да что ты, да разве я когда… — начал было Прохор. Он понял так, что бригадир предупреждает его, чтобы во время работы он не особо прохлаждался, не сачковал бы, не перекуривал без надобности.

— А то зачокеруют тебя, когда спать-то будешь, — перебил его Юрсов, — ладно, если целиком, а то ведь еще и лишнее обрубят, станешь бревно бревном.

До Прохора дошло, что бригадир вовсе и не собирался предупреждать его ни о чем, а пошутить ему захотелось, бригадиру, почесать язык.

— А чего, — сказал он, — плохо, что ли, бревном? Что бревном, что пеньком — все хорошо. Кто, глядишь, запнется о тебя, кто аж свалится, лоб расшибет. Важное дело!

Подошла их очередь спускаться, и они один за другим спрыгнули с подножки на землю.

— Это кто пень, это ты что имеешь в виду? — с той же шутейной угрозой в голосе спросил Юрсов. — Это ты на бригадира?

— Что ты, Изот, как можно! Кто это об тебя лоб расшибал?

— А не было? Ты не знаешь? Расшибали — и еще как!

— Так что выходит тогда? — Прохор захохотал.

Смеялось ему легко и свободно, никакой тяжести в груди, все ночное будто отлетело куда и сгинуло, — всегда, только оказывался в лесу, еще и не в самой работе, а только на подходе к ней, еще даже без пилы на плече, делалось ему хорошо, уверенно, а уж после, когда всаживал стремительно бегущее звонкое полотно пилы в мгновенно вспыхивающее белой струей опилок дерево, казалось, не пилу держишь за разлетевшиеся в стороны, как птичьи крылья, рукоятки, а самое жизнь.

— Сдаюсь, переборол, — захохотав ответно, подал ему бригадир руку. — Уделал. На обе лопатки.

У него было заколеневшее, задубевшее, впрямь, как кора на старом дереве, лицо, какие бывают от долгой, многолетней работы на ветру и морозе у всех лесорубов, и, глядя на него, тиская его руку, Прохор подумал: а вот дожить до его годов. Сделаться таким же, как он, так же отемнеть лицом, и чтобы кто-то, кто помоложе, с уважением бы и почтением… Вот и все, боле ничего.

Здесь, в лесу, мысли у него, какие приходили в голову, всегда были бодрые, ясные, крепкие, самые простые и прямые — что сваленное, освобожденное от веток и сучьев дерево.

Шел уже пятый час вечера. Въявь ощущалось, как жара сдала, в воздухе появилось какое-то шевеление, но легче не стало. За полные шесть часов ожидания автобуса измаялись так, что спасением мог стать только этот самый автобус: уж погрузиться в него и, наконец, поехать, пусть там сколько угодно пути впереди — все равно, лишь бы уж ехать, а не переливать время из пустого в порожнее.

— Сань! — позвала Кодзева Лиля Глинская. — Сходи, узнай, ну когда?