Шрифт:
6
из песен рванье,
и шепчет гроза:
"Смерть придет, у нее
будут твои глаза"
я плакал, честно,
рвал книги и душу,
не знаю кому в отместку
слова все нарушил.
я злился, метался,
кричал в окно,
ушел один, другой остался,
в дешевом кино.
7
забился под стол,
вспоминал себя
пока был силен,
ни о ком не скорбя.
хотел затушить
все мысли о чуде,
но красный гранит
всегда недоступен.
холодной водой
наполнена ванна,
только с тобой
мне чуда не надо.
***
мы разбиваем звезды о землю,
считаем осколки по глупости,
чужим словам мы не внемлем,
от уверенности и собственной глупости.
мы разбиваем звезды о землю
и топчем по ним сапогами,
становимся собственной тенью,
которой не скрыть за словами.
мы бьем кулаками по стеклам,
ломаем все стены и двери,
и мир становится блеклым.
мы разве такого хотели?
босыми ногами по лужам
идем никого не заметя,
кому-то кто-то так нужен,
пускай запасаются сплетни.
мы звезды прячем в карманы,
пускай полежат, попылятся,
и где-то точно тот самый
ступает на площадь по плацу.
мы ценим то, что не стоит,
влюбляемся в блеск и ресницы,
а где-то утренний Боинг
уходит с первой синицей.
мы топчем звезды ногами,
смотря в безнадежное завтра,
колени втираем в татами
на сцене большого театра.
***
ты мой огонь на кончике свечи,
и мой рассвет на холоде под утро,
останься здесь и до утра молчи,
храни тепло и таинство уюта.
позволь прижать родные плечи,
позволь остаться до утра,
позволь продлить мне этот вечер,
но ты же знаешь все сама.
морфий
закачай в мои вены морфий,
оставь в холодном поту,
я от мира давно оторван
и незнамо куда иду.
ты закрой мои окна плотнее,
прошепчи, что все хорошо,
и на слабую тонкую шею
наложи свой ласкающий шелк.
говори, что на кухне посуда
залежалась на тысячу лет,
что моя непростая простуда
от любимых моих сигарет.
говори мне про звезды и ветер,
про дожди, походы, костры,
откопай кассетный мой плеер,
и узнай, что морфий – лишь ты.
***
забери мое сердце себе,
запрячь его где-то в груди,
ведь только в твоем тепле
его еще можно спасти.
пронеси его вдоль дорог,
вдоль аллеи, облюбованных мною,
где десятком плачущих строк
я ровнял себя с мостовою.
береги его, как свое,