И при встрече только и спросил у Риббентропа: чего же Германия хочет на самом деле — только Данцига или все-таки будет настаивать и на «коридоре» к нему?

«Нет, — сказал Риббентроп, — мы хотим войны».

IV

Вечером 13 августа 1939 года итальянская делегация устроила своего рода совещание в ванной комнате гостиничного номера Чиано — говорили все шепотом, а краны наливали воду в ванну и включены были до отказа. Идея была простой: создать как можно больше шума. Чиано надеялся, что это поможет — он не сомневался, что его номер прослушивается гестапо, но шепотом и при сильно шумящей воде, может быть, все-таки можно будет поговорить[120].

Вопрос был важнейшим — война приближалась семимильными шагами.

Дело в том, что к 13 августа 1939 года Чиано, помимо Риббентропа, успел поговорить еще и с фюрером. И тот сказал ему, что да, именно сейчас и есть лучшее время для военных действий против Польши, и они начнутся не позднее 15 октября. Но это будет локальная война.

Италии не о чем беспокоиться. И показал телеграммы, полученные из Москвы. Они и правда звучали обнадеживающе — получалось, что некая договоренность с СССР будет достигнута, и коли так, западные демократии не решатся ни на что, и их гарантии Польше останутся пустым звуком.

Так что, хотя «Стальной пакт» обязывал Италию к действиям, фюрер на них не настаивал.

Однако Чиано был донельзя встревожен. Он не был уверен в том, что война останется локальной, но был абсолютно уверен в том, что Италия к войне не готова.

Галеаццо Чиано в Италии имел хорошо заслуженную репутацию плейбоя, щеголя и гуляки.

Тем не менее он был умным человеком, знал очень многих людей помимо партийных и государственных структур, и они были с ним более откровенны, чем с другими фашистскими иерархами. Например, в круг его окружения входил Луиджи Барзини-младший — тот самый, которого мы тут уже не раз цитировали. А тот не скрывал своих мнений о том, что фашистская Италия как система довольно гнила и коррумпирована.

В Италии, конечно, с природнымы ресурсами дело обстоит не так, как в России, и нефти в ней нет, но идея «правильного освоения государственных кредитов» была вполне осознана, и на военные расходы она распространялась тоже.

Так что в военной эффективности итальянской армии Чиано сомневался — он называл ее «molto buff» — «большим блефом», — а вот от Феличе Гварнери знал совершенно точно, что с наличием стратегического сырья дело обстоит очень неблагополучно.

Италия импортировала 80 % своего сырья. На военные нужды ей требовалось, например, 150 тысяч тонн меди, а сама она производила не больше одной тысячи тонн. Запасов стали для военной промышленности у Италии было на две недели, железной руды — на полгода, никеля — на три недели. Треть необходимых поставок нефти вплоть до 1937 года обеспечивала торговля с СССР, но в рамках договора о борьбе с Коминтерном Италия эту торговлю свернула и теперь зависела от Англии. Если Англия станет врагом и поставки прекратит, а порты окажутся блокированы английским флотом, Италия окажется беспомощной.

В общем, 13 августа 1939 года Чиано улетел из Германии домой в самом плохом настроении.

А еще через неделю, 20 августа, дал тестю такую рекомендацию[121].

«Разорвать «Стальной пакт», швырнуть его Гитлеру в лицо и тем стать лидером антигерманского блока».

Италия в 1939-м

I

Облик Бенито Муссолини годами строился на том, что он человек гранитной силы воли, со способностью спонтанно принимать судьбоносные решения, а приняв их однажды, непоколебимо идти до конца. Итальянская пресса твердила: «как Христос был уникален в своей человечности, так и дуче уникален в своей решимости».

Все-таки семнадцать лет непрерывной лести влияют и на самые трезвые головы, а самоирония не входит в список черт, необходимых для диктатора, — наверное, он и сам стал понемногу верить в свою уникальность.

Муссолини был крайне самовлюбленным человеком, но маньяком он все-таки не был.

И в последние дни лета 1939 года он колебался, дергался и никак не мог остановиться на каком-то определенном курсе действий. Все было зыбко и неверно, и ни на что нельзя было положиться. С дуче, конечно, мало кто осмеливался говорить откровенно, но Гварнери в этом смысле был исключением, и у самого Муссолини, человека очень циничного, особых сомнений в качествах его окружения не было. Он если и не знал точно, то смутно чувствовал, что доклады о высокой боеготовности его армии несколько преувеличены.

Скажем, было известно, что армии не хватает артиллерии. Франко за три года получил примерно 1900 артиллерийских орудий, и ни одно из них в Италию не вернулось. Лучшие пушки итальянской армии были получены от Австрии как военные трофеи — но это случилось в 1919-м, и артиллерийский парк с тех пор особо не обновлялся.

Танки L-35 весили три с половиной тонны, были вооружены парой пулеметов и защищали только от пуль и осколков. Муссолини настаивал, что эти танкетки быстро двигаются и наилучшим образом соответствуют «наступательному порыву настоящего итальянского солдата», но то, что их двигатели непрерывно ломались, оставалось за кадром, Муссолини об этом как бы не знал.

И что же теперь, в августе 1939-го, ему оставалось делать?

Даже вечно на все заранее согласный король Виктор Эммануил и то решился поговорить с Чиано довольно откровенно. Он сказал ему, что итальянская армия к войне не готова — и офицеры не обучены как следует, и снаряжение устарело, да и с тем, что есть, тоже большие перебои.

Король знал, о чем говорит: запасов патронов в армии было на месяц боев, а из 73 дивизий, существующих на бумаге, на самом деле можно было рассчитывать только на 37, да и то только потому, что в них уменьшили количество полков.