– Не включай свет, Антон. Он мне теперь противопоказан. Здоровье, понимаешь… Ты лучше присаживайся.

Напротив стола стоял стул, и лампа была направлена на него. Как будто Папа был следователем, а каждый, кто к нему приходит, – преступником.

Я потоптался в нерешительности.

Вообще-то, по традиции положено было кинуться к своему бывшему наставнику в объятия и трижды расцеловать его. Если, конечно, ты хочешь показать ему, что любишь его.

Но я не мог этого сделать.

А Папа почему-то не собирался вставать из-за стола.

Впрочем, спокойствия ему всегда было не занимать. И эмоции свои он старался не выдавать.

– Я слушаю тебя, Антон, – объявил он, склонив голову набок.

Будто я все еще был подростком и пришел к нему на очередную беседу по душам. Впрочем, для Папы это словосочетание было абсурдным. Была ли она у него вообще, так называемая душа?

Хотя тогда у нас такой кощунственный вопрос не возникал.

Я молчал. Заготовленные речи куда-то испарились из головы. Я только сидел и смотрел на него.

Папа первым нарушил молчание.

– Что ж ты молчишь? – строго осведомился он. – Рассказывай.

– О чем? – тупо спросил я. Он едва заметно усмехнулся:

– Ну, хотя бы о том, когда выйдет твоя новая книга.

Это было ошибкой с его стороны.

Все мысли, которые лезли ко мне в голову длинными бессонными ночами и которые я безуспешно пытался заглушить возлияниями спиртного, мгновенно ожили и обрели четкую формулировку.

Однако я еще старался держать себя в руках.

Я лишь покачал головой:

– Новой книги не будет.

– Почему? – удивленно поднял брови Папа.

– Я давно уже не пишу. Ни строчки.

– Вот как?

Я вздохнул.

– Послушайте, Владимир Иванович, а вы читали хоть одну из тех книг, которые я успел опубликовать?

– Я прочел их все.

– Ну и как?

Еле заметная пауза.

– Хорошо написано.

– Это не ответ. Вот вам лично моя писанина понравилась? Он хмыкнул:

– При чем здесь я? Кстати, если помнишь, я и раньше говорил тебе: книга – не невеста на выданье, она – отражение твоего «я». Слово «нравится», которое частенько любят употреблять по отношению к тому или иному произведению, передает лишь степень близости мира, созданного автором, к образу мира, существующему в голове у читателя. Если эти два образа совпадают или тождественны, то читатель будет в восторге от прочитанной вещи. Если же нет, он будет плеваться и кричать на всех перекрестках, что никогда еще не читал более дрянной вещи…

– Владимир Иванович, – перебил его я, – неужели вы думаете, что я приехал к вам только для того, чтобы выслушать одну из ваших лекций о литературе?

Он поморщился.

– Грубишь, Антон, – сказал он. – Значит, тебя что-то беспокоит…

– Нет, – произнес с горечью я. – Что меня может беспокоить?! Подумаешь, всего-то проблем, что книги мои оказались такими же бездарными, как я сам!.. Что куча исписанных мною листов канула благополучно в небытие, так и не удостоившись ни единой похвалы со стороны читателей. Вот вы сказали, что мои книги – хорошие. То же самое твердили критики, рег цензенты всех мастей, литературоведы… Но ни один человек не назвал мои опусы хотя бы отличными, не говоря уж о гениальности! Ни один!.. Так стоит ли после этого продолжать писать? Стоит ли пытаться выдернуть себя за волосы из болота?

– Ах, вот что тебя смутило, – задумчиво констатировал Папа. – Бедный мальчик… Его не хотят признать гением современники! Да если бы Пушкин, Достоевский и Гоголь равнялись на мнение современников и из-за этого бросили писать, мы бы никогда не узнали о них!..

– Перестаньте, Владимир Иванович, – скривился я. – Вы прекрасно знаете, что выдающиеся творения гораздо чаще обретают славу при жизни автора, чем после его смерти. Тем более в наше время!.. Нет, я – не писатель, и у меня нет ни малейших задатков к литературному труду. Жаль лишь, что уразумел я это слишком поздно.

– Теперь я понимаю, зачем ты пришел сюда, – скорбно качнул белоснежной головой Папа. – Ты наверняка полагаешь, что в твоих неудачах виноват я.

– А разве нет? Разве не вы однажды доверительно поведали мне, что я – не просто маленький мальчик, у «которого нет родителей? Что я – клон того самого классика в пенсне?! А помните, что было потом? – Папа молча созерцал меня с неподвижным лицом, и трудно было сказать, какие мысли сейчас бродят в его седовласой голове. Впрочем, для меня это было не важно. Настал тот миг, к которому я шел в течение долгих, наполненных болью прозрения лет. – „Малыш, – сказали вы тогда в этом же самом кабинете, когда все в Доме давным-давно спали… – Малыш, – сказали вы, – ты должен гордиться этим. И твой долг – продолжить дело твоего знаменитого предшественника“. И я поверил вам, десятилетний дурачок. Я заучил биографию великого писателя наизусть. Я верил, что я – это он, чудом возрожденный из праха. Я верил, что мои гены содержат его талант, его способности к творчеству, его мысли. Я проштудировал все его книги, вплоть до примечаний литературоведов. Я настолько возомнил себя им, что не сомневался: я смогу писать так, как он, и даже еще лучше. Потому что вы мне процитировали выдержки из научных статей о том, что клоны выдающихся личностей могут превзойти своих оригиналов!..

Я умолк, поскольку в горле пересохло. Сейчас бы глотнуть из заветной фляжки, которую в последнее время я постоянно носил с собой. Но сегодня, собираясь в дорогу, я сознательно оставил фляжку дома. Я не хотел, чтобы глоток обжигающей нутро жидкости в решающий момент помешал мне сделать то, что я задумал.

– Обманув меня тогда, вы на этом не остановились, – продолжал я свой монолог, – Вы искусно внушали мне мысль о моем скрытом даровании. Вы подсовывали мне книги по теории литературного творчества, вы усиленно расхваливали мои сочинения по курсу литературы и те наивные рассказики, которые я кропал по ночам втайне от всех. Именно благодаря вам я задолго до окончания школы знал, что буду писателем, и делал все для этого. Я наплевал на предметы, которые мне не пригодились бы как литератору. Я кое-как вытянул на тройки математику, физику и химию. Да, вы спохватились, когда поняли, что из-за вашей необдуманной лжи я могу стать невеждой по важнейшим дисциплинам. Вы вызывали меня к себе и читали поучения в том духе, что инженеры человеческих душ должны быть всесторонне образованными, что без знания научных основ нельзя написать что-нибудь стоящее, что даже тот, другой Антон, из клеток которого я был сотворен, не был двоечником… Но было поздно. Ядовитое семя, которое вы во мне посеяли, уже пустило всходы и высасывало из меня, как сок, всякое желание делать то, что противоречило моей программе. Да-да, программе – ведь вы запрограммировали меня на всю оставшуюся жизнь!