на усладу лицедеям.

Но пришла однажды к яме

в кедах, шортах и панаме,

Ни о чем не беспокоясь,

Обнаженная по пояс.

И сказала: «В яме грязно,

в яме сыро, в яме душно.

Посмотри, как я прекрасна.

Посмотри, как я воздушна».

Оторвавшись от молитвы,

ей монах сказал: «Иди ты…»

И ушла, почти на полюс,

обнаженная по пояс.

А монах, откушав хлеба,

извинился перед небом:

«Так, мол, так, ругнулся, было,

каюсь…»

Небо не простило.

С той поры монаху снится

эта самая девица,

и монах, покинув яму,

ходит, бродит, плачет спьяну,

ищет, в мире грешном роясь,

обнаженную по пояс.

Но идут навстречу девы,

но идут навстречу жены,

либо наглухо одеты,

либо напрочь обнаженны.

* * *

Я тону во времени.

Подрастают дети.

Мне бы вместо премии

лишнее столетье.

Но пока и с премией

в целом напряженка.

Может, это временно,

но уже изжога.

Перебои частые

в сердце замечаю.

Все спешу за счастьем я

и не успеваю.

Оттого на свете я

жить хочу беспечно,

если не в бессмертии,

то хотя бы вечно.

И конечно, к вечному

мне бы не мешало

жизни обеспеченной,

скажем, для начала.

Ну а там, впоследствии,

там такие дали,

о каких и в детстве мы

в сказках не читали…

Впрочем, вместе с прочими

я живу моментом,

Не забыть бы в очередь

встать за монументом.

Дефицит

Постигаю чай с лимоном.

Пью вприглядку полдень.

Духом умиротворенным

до краев наполнен.

Словно местная газетка,

тучка в небо вышла.

Вдруг — врывается соседка

красная, как вишня.

Вся растрепана, одета

так, что я стесняюсь.

И кричит она мне, где-то

даже задыхаясь:

— Хватит, парень, бить баклуши!

Нынче на базаре

то ли дрожжи, то ли души

в иностранной таре

И, конечно, моментально,

то есть — ноги в руки,

мы из дома вылетаем,

как из горла звуки.

Долго ль, коротко летели,

знает лишь горсправка.

Суть не в этом. В самом деле,

на базаре — давка!

Баба черная в платочке

зубом золотится:

— Покупайте душу дочке,

может, пригодится!

Выбирайте и для сына

по размеру тела,