Николай подошел к Кутепову, окликнул: — Эй, Кутепов!

Тот медленно поднял погасшие глаза.

— Учительницу ты убил?

Кутепов молча кивнул.

— За что?

— Сам не знаю. Пьяный был.

И тут прибежала мать учительницы — почуяло ее сердце неладное, а как взглянула на милиционеров, поняла — нет в живых дочери. Рванулась к Кутепову, кричала, мешая русские и шорские слова:

— Ты что наделал? Что наделал, дурья голова? Тебе жить нельзя! Дай я плюну тебе в глаза!

Николай обеими руками держал старую женщину:

— Нельзя так! Нельзя! Арестован он, под суд пойдет!

— Что мне ваш суд! — кричала убитая горем мать. — Может, он велит Полине стать живой? Может, мамку ребятам вернет?

Кутепов безучастно мусолил сигарету, не сводил неживых глаз с возившихся у собачьей конуры щенков.

Успокаивая женщину, Николай спросил:

— Отец-то ребят где?

— Где, где? В шахте, в ночной смене, скоро придет. Лучше увозите Мишку, а то худо будет.

— Вот он придет, его накормить надо, да и ребята ждут — иди, мать, домой, иди.

К удивлению Николая, старуха, плюнув в сторону Кутепова, тихонько пошла прочь...

Подкатил милицейский газик, скрипнул тормозами. Горелин и начальник горотдела выскочили, навстречу им бросился Бадайкин, доложил:

— Товарищ майор! Кутепов сдался! В доме убитая женщина, Шадычакова Полина Евсеевна. Застрелена Кутеповым, когда пыталась помешать Кутепову стрелять в его жену. Нужен прокурор.

Майор Бажин, начальник горотдела, выслушал молча, кивнул, обернулся к Горелину:

— Видишь, как все обернулось? А ты говорил: «удерживает насильно». Убил, гад! Отправляй Кутепова, а обратным ходом пригласи прокурора и следователя. Мы пока будем здесь.

Николай стоял в сторонке, думал: ну вот и все, сейчас отправят с Кутеповым, а через час-другой буду дома, еще, наверное, застану Валю. И вдруг перед глазами снова возникла Полина Шадычакова с большими черными косами. А муж ее с ночной смены возвращается...

И когда Горелин скомандовал: — Щапов, Табачников, Кутепова в машину. Едем! — Николай обратился к майору:

— Разрешите мне остаться. Ее муж с шахты вернется — поддержать.

По травянистой тропке Кутепова вели к машине. Толпившиеся соседи молча и осуждающе смотрели ему в спину.

Агафонов дернул ручку в третий раз с такой силой, что кольнуло в локте: дверь подъезда была заперта изнутри. Он чертыхнулся и побрел к телефонной будке.

— Старичок, — полился из мембраны привычно бодрый и напористый Костин голос, — забыл, пардон, предупредить: там код набрать надо. Погоди, я спущусь.

— Да что ты бегать будешь? Давай код, сам справлюсь.

— Иди, иди, я мигом. А пока спускаюсь, ты бы за пивком сгонял. Погребок прямо в нашей хате, с торца. Там с утра чешское было... Прихвати десяток. Ко мне народ придет, пообщаемся...

Дверь, щелкнув хитрым запором, выдохнула спертый запах многоквартирного подъезда. Костя, изображая интерес, отстранился:

— Да ты весь на элеганте! Подкадрить решил кого в городе-герое?

Агафонов усмехнулся: его темно-синий польский костюм не стоил и половины Костиных вельветовых брюк.

Квартира оказалась на пятом этаже. Костя распахнул входную дверь, гостеприимно посторонился:

— Проходи, смотри, как существует рядовой аспирант.

Аспирант существовал неплохо. Поначалу Костя, как и все, жил в общежитии, потом снял квартиру и обитал один в двух комнатах, что шикарно даже для Москвы.

Небрежно разрезав шпагат на большом пакете, переданном ему Агафоновым, Костя вытащил два кожаных пиджака и, энергично встряхнув ими, крикнул:

— Ланька, смотри, для тебя кожа, как по заказу.

Из кухни вышел парень. Он взял один из пиджаков и презрительно сморщился:

— Монгольский?

— Похоже...

— Пусть его Чингисхан носит, — Ланька отбросил пиджак в сторону. — А этот? — он скользнул взглядом по этикетке.

— Не видишь? Телячья кожа, высший сорт. Суоми.

Парень вывернул пиджак подкладкой, внимательно осмотрел и отбросил все с той же брезгливой миной.

— Ты что? — набычился Костя.

— Ношеные вещи не беру.