— Да мама, хватит, — ворчала Ника. — Рано мне еще замуж. Не хочу.

— Рано ей. Это на словах вы все ранние, а потом раз — и родила в восемнадцать лет...

Мама вглядывалась в ее лицо.

— Но ты бы мне сказала, если бы у тебя...было? — Ника делала большие глаза. — Если хочешь, поговорим...

— Я даже не целовалась еще. — Ника не любила такие разговоры, потому что они будили в ней мысли, за которые было стыдно, и потому старалась от них уйти. — Мам, не надо со мной быть «прогрессивной», ладно? Я все уже из книжек знаю.

— Да я просто хотела, чтобы ты знала... — защищалась мама. — Что можешь мне доверять и поговорить, если нужно...

Нике становилось стыдно, она целовала маму в лоб и обвивала руками ее шею, утыкаясь лицом в копну седеющих волос.

— Мамуль, я знаю. Я... доверяю.

Егор пощупал Олежкины лимфоузлы, заглянул в горло, послушал легкие и сердце. Температура была все также под сорок, и пришлось сделать укол, который мой сын перенес со слезами на глазах, но стойко, без звука. Пока Олежка натягивал штаны, Егор повернулся ко мне — я стояла все там же, у окна, вжавшись в белоснежные шторы и кусая губы от беспокойства, — и сказал, что моего сына нужно везти в больницу.

— Поедете с нами. Мне только сначала нужно заполнить карту.

— Что-то... — Я оглянулась на Олежку; он уже улегся лицом к спинке дивана, но явно навострил уши. — Пойдем в кухню? Нужны документы, да? И я же тоже поеду?

Пока Егор писал, я растерянно лепетала глупости: спрашивала, брать ли с собой ложки и сколько нужно денег, вдруг вспомнила, что не помню, куда дела полис, стала звонить маме, зачем-то снова пошла к зеркалу, чтобы убедиться, что я — это все еще я...

— Я не знал, что вы вернулись.

Он совсем не смотрел на меня, заполняя какой-то бланк — ах, да, карту же, — и потому не замечал, как жадно я его оглядываю, как скольжу глазами по широким плечам, по мягкой волне волос, впитывая в себяеще мгновение Егора Ковальчука, как пытаюсь найти в себе силы отвести взгляд и не могу, и падаю, падаю, падаю в воспоминания...

— В позапрошлом месяце, — выговорила я все-таки, и голос был сухим, надтреснутым, как будто я не пользовалась им с тех пор, как научилась говорить. — После того, как умер папа.

Егор поднял голову; его взгляд был полон сочувствия.

— Прими мои соболезнования.

— Спасибо.

Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как умирает вся моя решимость под этим взглядом, чувствовала, что еще немного — и он разглядит что-нибудь в моих глазах, а там останется только один шаг до провала, который я позволить себе сейчас не могу.

— Прости, я... мне надо собирать сына.

Трусиха.Трусливый заяц.

— Ма-ам, — протянул Олежка сонно, когда я вошла. Его черные глаза с длинной ресницей на правом казались такими больными, что у меня захолонуло сердце, и я едва не бросилась его целовать. — Я чего-то мокрый весь.

— Сейчас, сынок, — сказала я, — я тебя переодену.

***

Ника очень хорошо помнила день, когда их стало четверо. Это было уже перед самым концом учебного года в десятом классе; майские праздники, и снова занятия закончились рано, а поскольку Теркина была беременна и мыть пол отказывалась, дежурство выпало на следующего после нее человека — Майю Уланову.

Майя была одной из самых популярных девчонок в школе — не сколько благодаря золотистым волосам и голубым глазам, сколько острому, как бритва, языку, и не менее острым ногтям. Она умела заткнуть за пазуху самых отпетых школьных остряков и дралась, как дикая кошка. Ника втайне завидовала ей... и даже немножко боялась.

Майя стала ходить с ними так запросто, словно делала это всегда, и очень быстро превратилась из просто подружки в девушку Лаврика. Это Нику смущало и заставляло ревновать, хоть и призналась она себе далеко не сразу.

Но это должно было однажды случиться.

Сначала Лаврик, а потом и она с Егором должны будут обзавестись этим непременным атрибутом каждого уважающего себя старшеклассника... и Ника боялась этого, потому что у нее еще никогда не было парня, и потому что кроме ее друзей ей не был нужен никто.

Но, похоже, Лаврик знал о том, кто из них двоих нужен ей на самом деле, лучше самой Ники. Они все чаще оставались вечерами с Егором вдвоем, и разговоры, бывшие прежде такими простыми и легкими, часто превращались в молчание, которое никто не решался разорвать. Нике становилось еще страшнее от этого молчания и думалось о том, чтовдруг это конец?

Вдруг Егор думает о какой-нибудь девушке из их класса и размышляет о том, как сказать ей, Нике, что их дружбе все-таки пришел конец?..