Шрифт:
Я уже почти дошел, когда терпение у сестры Мэрион лопается, примерно как у моего отца.
– Ну же! – Она хватает меня за руку и властно дергает, разворачивая перед классом. Сует мне в руки хрестоматию и командует:
– Читай! Все по порядку: название, имя автора…
Я чувствую, что мучительно краснею. Щеки рдеют, раздуваются, что твои яблоки: верный признак смущения. Затем иду пятнами, краснота расползается по шее; вид глупее некуда. Надо с этим покончить – ну-ка давай, не красней!
Я прокашливаюсь и звонко объявляю:
– «Мечты»! Автор Лэнгстон Хьюз [1] .
При этом оглядываюсь на сестру Мэрион: не брякнул ли чего невпопад. Но та одобрительно кивает.
Кто-то хихикает, а какой-то вредина на задах класса орет:
– Жиртрест в форму не влазит! Сейчас обделается!
– Ничего я не обделаюсь! – кричу я в ответ. – А не влажу, потому что у мамы с отцом на новую пока денег нет.
– А ну тихо! – Сестра Мэрион грозно потрясает указкой. – Я там сейчас кому-то устрою! Еще слово, и кто-то у меня будет писать «Отче наш» раз двадцать после уроков! Продолжай, – кивает она мне.
1
Джеймс Мерсер Лэнгстон Хьюз (1902–1967) – американский поэт, прозаик, драматург и колумнист; известен как один из ведущих и влиятельных писателей культурного «Гарлемского ренессанса» и первооткрыватель «джазовой поэзии».
Я втягиваю воздух и выдавливаю его наружу, заклиная себя не плакать. «Я не толстый. Не толстый». И снова смотрю в книгу, готовый на все, лишь бы поскорее сесть обратно. Читать я начинаю медленно, шаг за шагом, чтобы не ляпнуть что-нибудь не то:
Держись мечты —Ведь если грезы почиют,Жизнь боле не полет,И дни ко дну гнетут.Держись мечты —Ведь если грезы схлынут…Дальше у меня не выходит. Слова кажутся непомерно громоздкими, и я на этом стопорюсь.
– Молодец, – неожиданно хвалит сестра Мэрион и хлопает в ладоши. Я выдыхаю в облегчении. Она даже не заметила, что стихотворение я прочел не полностью. – А почему это класс не хлопает вместе со мной?
Все хлопают, кроме той рыженькой и того острослова. Что-то я его не знаю – видно, тоже новенький.
Сестра забирает хрестоматию.
– Ступай на место, – велит она.
К своему месту я не прочь и бежать бегом, но боюсь снова запнуться. А потому иду шагом – очень осторожным и осмотрительным, а на свою скамейку усаживаюсь под хихиканье у себя за спиной. Сердце стучит где-то в ушах, ладони снова взмокли. После уроков меня ждет трепка, как две недели назад, когда этот гад Николас отжал у меня обед. Отец тогда чуть с ума не сошел… Называл меня «пелоткой». Наверное, что-то неприличное, потому что мама на него нарычала, чтобы он меня так не называл.
Сестра Мэрион приступает к еще одному стихотворению, а я в это время планирую свой побег после урока. За минуту до звонка моя рука придвигает рюкзак, а когда, наконец, раздается звонок, я начинаю действовать: бросаюсь к двери, чтобы побыстрей отсюда убраться – и прямиком домой. Хоть бы отец не сосал нынче свое пиво. Как я его в эти минуты ненавижу! Сквозь скопище своих сверстников проталкиваюсь к выходу, игнорируя гневные надписи в вестибюле: «ХОДИТЬ, НЕ БЕГАТЬ!»
Вырвавшись из школы, припускаю во всю прыть, поминутно оглядываясь. К тому моменту, как добегаю до большого дерева за детской площадкой, я уже задыхаюсь и хриплю. Здесь скидываю свой рюкзак с книгами и облегченно усаживаюсь под дерево. Ну что ж, получилось. Сегодня я не пелотка.
– Ку-ку!
Я растерянно моргаю: надо мной стоит Николас, а из-за дерева выходят еще пятеро. Перехватывает дыхание: Николас толкает меня ногой в грудь и выбивает из груди весь воздух. Я хриплю.
– Генри сегодня чуть не обделался. Навалил в штаны, штаники полны…
Пятеро его прилипал начинают нараспев: «Навалил в штаны-ы, штаники полны-ы…»
– А ну почитай нам стишки, – кривится усмешкой Николас, вынимая какую-то книгу. – Я тут прихватил книженцию сестры Мэрион. – Он открывает хрестоматию и запихивает мне в руки: – На, читай.
По щекам у меня струятся слезы (этого еще не хватало).
– Я… я… не могу, – слезливо выговариваю я.
– Можешь, можешь, – усмехается Николас и, отдернув меня от дерева, валит на спину. Затем садится мне на грудь, держит перед собой книгу и что-то там читает.
– Теперь ты, – говорит он, притискивая ее к моему лицу.
Я силюсь втянуть воздух, но его нет. Начинаю снизу давить на книгу и Николаса. Внезапно он исчезает. Я кое-как опираюсь на руки – и вижу, как Николаса лупасит тот новенький. Теперь на спине уже Николас, а новенький оседлал его и осыпает ударами. Смотреть на это я не могу и, вскочив, кидаюсь наутек.
– Томас Уитакер! Кевин пришел! Пора в школу.
На мамин крик я хватаю сумку с книгами и бегу вниз. Но у двери меня останавливает еще один ее окрик:
– А ну-ка стой, спринтер!
– Ну мама, – протестую я, нехотя оборачиваясь к ней.
Она вытирает руки о фартук и наклоняется, указывая на свою щеку. Я ее целую, и она говорит:
– Ну вот, совсем другое дело. Будь внимательным и молодцом.
– Ладно, – мычу я, и она жестом открывает мне путь к свободе.