Однажды, когда Миранда пожаловалась, что воздух в кухне напоминает лондонский смог, и демонстративно распахнула окно, Матрона заметила, что некурящая медсестра – это странно и неестественно. «Все сестры курят, это их прерогатива», – сказала она и повторила, потому что это такое предисловие к одной из ее шуток. А потом сказала, что некурящая медсестра – это как китаец, который не пьет чай, или как монашка, которая не любит секс. Никто не обратил внимания, но я с некоторых пор стала замечать, как часто люди шутят насчет китайцев. И обиделась за Майка Ю, и посмотрела, задело ли это Миранду. Нет, не задело.

Миранда просто пересказала сагу о своем прадедушке Нормане, который лишился легкого из-за курения. Легкое ему удалили, и теперь он доживает свой век, едва дыша уцелевшим.

– Оно вообще даже на легкое не похоже, – говорила Миранда. – Какое-то собачье ухо, вымазанное в дегте.

– Откуда ты знаешь? – спросила Эйлин.

– Он хранит его заспиртованным в банке на прикроватной тумбочке, как напоминание.

В школе на этом месте все фыркали от смеха, но здесь мир взрослых людей, и приходится терпеть разную манипулятивную чушь и прикидываться, что тебе интересно. Мы помолчали, и никто ни разу не затянулся, пока рассказ не закончился, и в итоге по полсигареты у каждой сгорело понапрасну.

Именно такого психопатического эффекта Миранда и добивалась.

В прошлом году школьная учеба внезапно стала сложнее. Мы должны были слушать лекции, вести конспекты, готовиться дома и демонстрировать понимание предмета в бесконечных коротких тестах. Новшества совпали с появлением малыша Дэнни и моими периодическими прогулами, и впервые в своей школьной жизни я обнаружила, что с трудом справляюсь.

Как-то раз учитель химии, мистер Макензи, завел со мной разговор после теста, в котором я набрала восемь баллов из пятидесяти.

– Это все твои прогулы, ты отстала, – сказал он. – Сильно отстала.

– Да, я знаю, простите, – пролепетала я.

– А я считал тебя способной к науке, Лиззи, – вздохнул он.

Прозвучало так, словно он поставил на мне крест. Я была убита. И торопливо, чуть не плача, напомнила ему, как хотела изобрести сильно пахнущий тальк, который скрывал бы запахи, но был прозрачным и совсем невидимым, а не белым. И им запросто можно было бы пользоваться повсюду – на случай, если нет возможности помыться, – и никто ничего не заметит.

– Тебе надо срочно брать ноги в руки и бросаться догонять, – сказал мистер Макензи. – Не то провалишь экзамен.

Я поведала ему о рождении Дэнни и о маминой депрессии, с тех пор как ее подружка, жившая напротив, увидела, как мама писает в кухонную раковину, и предложила повесить тюль на окна, если она намерена превратить это дело в привычку, и как дружбе из-за этого пришел конец, и теперь моя мама оказалась одинока в самый уязвимый период жизни.

Мистер Макензи, казалось, посочувствовал мне и показал в учебнике разделы, над которыми мне нужно тщательно поработать дома. И в тот момент, когда я обещала непременно все выучить, я правда намеревалась это сделать.

Та же история с французским. В третьем классе я могла назвать каждое здание в городе, любую профессию, я могла сводить вас в парк и в кино и заказать обед из трех блюд на свободном разговорном и официальном французском языке. У меня была альтернативная французская семья, чьи приключения и остроты демонстрировали мои навыки устной и письменной речи и восхищали мадам Перри. У меня были братья-близнецы, которые играли на аккордеоне и катались на велосипеде-тандеме, и сестры-тройняшки, которые любили кататься на роликах. Наша бабушка, бывшая гимнастка на трапеции, жила с нами и нашими пятью английскими овчарками, осликом по имени Расин и коровой Нуазетт. Но к середине четвертого класса я едва могла уследить за самой медленной беседой на уроке и спрашивала: Voudriez-vous ouvrir le fen^etre? [11] (в мужском роде) вместо la fen^etre (в женском роде).

Дома заниматься было сложно, вот почему мистер Холт по пути с работы останавливался в поле и разбирался со своими бумагами прямо в машине. Я старалась, но стоило дома открыть учебник, как буквы на каждой странице превращались в египетские иероглифы.

Однажды после химии мистер Макензи опять заговорил со мной, на этот раз с гораздо меньшим сочувствием.

– Ты отвлекаешь класс своими вопросами и болтовней, – сказал он. – Я написал докладную мисс Питт.

– О нет, – простонала я и попыталась объяснить свою сложную ситуацию, используя научный язык, ему понятный.

Я была как глыба песчаника с крошечной трещиной, говорила я. В трещину попала вода, и когда село солнце и наступила холодная ночь, вода замерзла и расширилась и трещина стала больше, а потом, когда опять взошло солнце, растаявший лед проник еще дальше в поры камня. И это повторялось и повторялось, и трещина становилась все шире и шире, пока вдруг целый кусок меня не откололся и не рухнул в стремительно текущую реку, и она принесла этот осколок в озеро, где я и застряла под толстым слоем ила. Аналогия переставала работать, и мистер Макензи перебил меня: