Широкий коридор посещенного им в первый и последний раз магазина-склада изображал собой бесконечную даль. Винсент помнил, что там пахло густой стерильностью с легким разбавлением цветочного шипра, шлейфом тянувшимся за уходящей покупательницей, и что синтетиков там было прискорбно много. Выстроенные в несколько рядов, они вполне могли составить небольшое, но безропотное войско с опрятно сотканной бирюзовой формой вместо экипировки и неосмысленно пальпирующим взглядом вместо оружия. Новоприбывшую партию на глазах посетителей подвергали показательному осмотру (и коммерчески продуманному, надо сказать): включали, выключали, заставляли совершать набор стандартных действий, проверяли на наличие дефектов.

Винсент испытал ровно то удовольствие от своего пребывания там, какое испытывал, когда чесал зудящую коленку.

– Чек, инструкция по применению и дополнительные инструменты будут лежать в коробке. С этого дня вы полноправный владелец синтетика. Ознакомьтесь с вашими правами на использование здесь, – консультант протянул ему документы. – Если вы заметите производственный дефект или товар испортится непосредственно во время эксплуатации, вызовите мастера из нашей компании, и тогда он либо починит объект, либо отправит его на утилизацию. Гарантия три года. У вас есть какие-нибудь вопросы?

И он сказал тогда:

– У меня нет вопросов.

Тесса ждала его возле дома – жутко довольная и сияющая. Ей не терпелось узнать, понравился ли ему её подарок, и наконец услышать, как его полное скептицизма отношение к синтетикам звонко треснет. Это было несколько наивно с её стороны – всех их Винсент видел только в общей выгребной керосиновой яме, имея все основания испытывать неприязнь, как каждый третий член пока еще относительно здорового общества.

Тесса с жадным восторгом следила, как грузчики заносили огромную коробку в дом. Она с самого начала не скрывала, что просто ткнула пальцем наугад, когда выбирала «содержимое», и за подобное самовольство никогда не извинилась бы, потому что считала своим долгом направить Винсента на путь истинный, прибегая к одной и той же метафоре:

– Не надо путать домашний очаг и помойку только потому, что они оба представляют собой абстракцию вместимости.

Винсент не видел значительной разницы в том, кто будет вылизывать полы, мыть посуду и протирать пыль, однако же наем уборщицы, попахивающий непростительной сейчас старомодностью, был более предпочтительным вариантом. Сущий стереотип, что все писатели до жути неопрятны и неповоротливы в бытовых делах, не мог откуда-то взяться безосновательно. Винсент всегда считал, что «мой дом – моё болото» – и то это была преувеличенная аллегория в сторону его скромного убранства, а еще для него была большая разница между домом человека с натурой ремесленника и человека с фатальной печатью творца, потому что у первого и только у него есть совершенно неповторимая – во всех смыслах – склонность к практичности, которая настолько «налегке», что даже почти праздна.

Они просидели на кухне около часа: поговорили немного о делахжитейских, о новом издательстве, которое согласилось публиковать Винсента, выдвинув при этом ряд трудновыполнимых условий: погоня за интересом среднестатистического читателя для первого была удачей, для второго же – затягивающейся петлей лассо; впрочем, прения обеих «сторон» несли свою правду. Все как обычно. Вдобавок ко всему последние несколько дней он мог думать только о том, что глупо и, кажется, бесповоротно застрял на одной из страниц нового произведения. Он шел к этой странице по наклонной, еще с самого начала почувствовав, что что-то не так, но все равно упрямо продолжал писать, вместо того чтобы дать себе немного отдохнуть, переосмыслить. Очень часто получалось так, что думал он совсем не тогда, когда надо; и думал даже слишком усердно, загоняя себя в тупик, но избавиться от этого, даже набив шишки, возможно только кому-то очень и очень волевому.

Его тонкая, гиперчувствительная натура нуждалась в смене обстановки и еще в нескольких обрядовых мелочах. Конечно, здесь много самоиронии. В противном случае его театр абсурда лишился бы последних ноток беспечности. Он едва мог собраться с мыслями, если цвет бумаги и размер карандаша отличались от привычных стандартов!.. Смотрящая в корень проблемы Тесса уверяла, что настоящему полету мысли не важно, где ты и с кем ты, что он найдет свое выражение, пусть даже на старом пожелтевшем чеке. Иначе говоря, таким образом она намекала и упрекала его в чисто «винсентовском самобытном идиотизме», при котором – он никогда в этом не признается – преграда и излишнее напряжение извилин являлись взаимосвязанными. Винсент же просто называл это классическими муками творчества, которых не разрешал даже великий совет Хэмингуэя: «Пиши пьяным, редактируй трезвым».

Тогда, в присутствии сестры, он был относительно спокоен. Из всех редких гостей дома она была самым приятным и полезным гостем. Она умела отрезвлять, подливая в бокал еще вина.

– Давай же, я хочу, чтобы ты открыл! – почти торжественно заявила она перед уходом, опершись на коробку размером со шкаф, оставленную грузчиками в гостиной.

Канцелярский нож оказался слаб против трехслойного картона, поэтому пришлось применить садовые ножницы – вставить в неровную брешь от прошлой попытки, поднять под определенным углом, надавить… Тесса рядом чуть ли не прыгала от восторга.

Стеклопакетная кабина была заперта на замок. В прилагающейся небольшой коробке был ключ и прочие предметы непонятного назначения, но Винсент не торопился открывать. Сама мысль, что по его дому начнет ходить точнейшее подобие человека, не нагоняла ужас, но пробуждала давно устоявшийся принцип не быть как все те, кто предпочитает бесславное деградирование на диване перед телевизором, пока какая-то машина выполняет их поручения. Если бы это было преувеличением, все, может, было бы не так удручающе.