— Ну тебя, Клавочка, я серьезно хочу решить…

— Горшок? Нет, чайник?

— Чудачка! Чайник же с носиком… Тогда бы было написано, что сосуд с носиком.

— Вот уж необязательно… Ведь если про тебя говорят «Леля», никто же не скажет «Леля с носиком»!

Очень большой приступ смеха у обеих подруг. А Мусляков сидит, опустив нос в котлету. В голове его мелькает: «И ничего из того, что сейчас назвали девушки, у нас в области не делают: ни тазов, ни лоханей, ни окорят, ни чайников…»

— Миска! — торжествуя, кричит Клава.

«И мисок нет! — про себя констатирует Мусляков. — Какой-то особенно подлый кроссворд!»

— Дальше давай. Деревянная утварь в семь букв.

— Вешалка.

— Семь букв! Понимаешь, семь!

— А в вешалке сколько по-твоему?

— Да, правда… Только тут начинается с «п».

— Значит, плечики.

— Какие плечики?!

— Вешалку тоже так называют…

— Погоди, далась тебе вешалка. Может, полоскательница?

— Вот так семь букв! Вот так деревянная!

Чудовищный приступ смеха. Мусляков страдальчески морщится. Успокоившись, подруги решают дальше:

— Форма взыскания. Этого я не понимаю…

— Ах, боже мой!.. Ну, там штраф или выговор… А может, судимость…

Тут Мусляков ударяет кулаком по столу и вопит:

— Сейчас же перестать, отвратительные девчонки!!!

За дверью воцаряется молчание. Потом недоуменный шепот. Мусляков дрожащими руками пытается закурить. Входит жена и наивно начинает:

— Паша, я тебя хотела попросить, чтобы ты позвонил в ателье: Клавочке нужно сшить пальто, а там, конечно, очередь на полтора года. Когда уж у нас будет столько пошивочных мастерских, чтобы…

Тарелка с грохотом летит-на пол вместе со скатертью. Жена, выпучив глаза, глядит на Муслякова, который стремительно выбегает из комнаты…

Но еще проходя мимо кухни, он слышит, как соседка рассказывает своей гостье:

— Кофту она себе достала вязаную… Такая красота, такая красота, вся в цветочках!.. Вот с тарелку цветочки бордовые, серые, зеленые — разные… Ведь вот умеют же доставать люди!.. А я как ни приду в универмаг, ничего там нету…

Мусляков, с силой захлопнув дверь на кухне, покидает квартиру. В палисаднике соседнего дома немолодой лысый человек в ватнике и лыжных штанах перекапывает грядки. При виде Муслякова он почтительно снимает кепку. Мусляков, тяжело дыша, заставляет себя произнести:

— Привет, товарищ Проценко. Грядки или клумба будет?

— Под огурцы думаем… вот досада: тяпок у нас в продаже нет, грабель хороших тоже, даже лопаты порядочной не купишь…

И Проценко замолкает, с удивлением увидев, что зампред облисполкома сердито шарахнулся от него в сторону.

Вокруг были люди: кто-то сидел у ворот, кто-то останавливался для короткого разговора среди тротуара. Слышался разноголосый говор городской улицы. Но наш зампред облисполкома зажал оба уха кулаками: ему не под силу было теперь слушать, о чем толкуют люди. Но и с зажатыми ушами Муслякову чудилось, будто все говорят об одном и том же… Вам ясно, о чем?

Удар был нанесен в самое сердце.

Под сердцем редактор стенгазеты Лиля Кучерявенко образно понимала определенную личность. Девица столь же решительная, сколь и чувствительная к поэзии, она считала, что корень бюрократизма — это персонально начальник планового отдела Пушистов. Последняя его инструкция о том, что считать дыркой на мешке, содержала 39 страниц. Лиля поместила в стенной газете шарж на Пушистова.

Чтобы было посмешнее, Лиля вырезала из отслужившего свой век учебника изображение летописца Пимена, очень ловко подклеила взятую в отделе кадров фотографию Пушистова, подрисовала длиннейший бумажный свиток, а внизу под эпиграфом приписала пушкинские стихи:

Пушистов перед уходом с работы взглянул на свежую стенгазету, обнаружил шарж, услышал смех сотрудников и обиделся. И не то, чтобы его взволновало существо вопроса. Уязвила Пушистова форма.

Придя домой, он написал протестующее заявление в местком.

Председатель месткома был в командировке, и его заменял экспедитор Замухрыгин, зять Пушистова. Хитро подмигнув своему тестю, он пообещал «как следует провести обсужденьице» и за четверть часа до конца рабочего дня предупредил о заседании редактора стенгазеты и трех членов месткома. Четвертому профсоюзному деятелю — ревизору Вершкову — он ничего не сказал:

— Ну его — опять начнет долбить: «Я за правду!» Как будто мы не за нее же.