Я подошла, села напротив. Стало интересно, с чего он так напился. Употреблял тётин муж каждый день, но всегда в меру, пьяным его ни разу не видела. Дядя Гена сидел, щурился блестящими глазами и курил. Мне показалось, что он плакал до моего прихода.

– Ангелина… Я виноват очень, – заговорил он, окутывая меня клубами дыма. – Я с Оксаной… Оксану… Так хотелось её, аж скулы сводило. Да и сама она не прочь была, кокетничала, глазки строила. А как до дела дошло, сопротивляться начала, кричала, что девственница, что не хочет. Не поверил… Она же здоровая девка была по сравнению с тобой. Не смог сдержаться, с ума меня свела. А потом стыдно было очень… Да и страшно. Малолетка же. Деньги давал сначала, а потом узнал, что она со всеми подряд стала спать. Порвал все отношения. – Он опустил голову на руки, затрясся всем телом. – Прости, Оксаночка… Не смог ничего с собой поделать, – сквозь рыдания глухо проговорил он.

Я сидела молча, пытаясь утихомирить разбушевавшиеся мысли. Потом встала, ушла в свою комнату, закрыла дверь на защёлку. Сидя в кресле в сгущающихся сумерках, пыталась переварить услышанное. В душе закипала ненависть к дяде Гене. Сейчас мне казалось, что во всём произошедшем с Оксаной, со мной, даже в её болезни виноват только он. Если бы не лишил её девственности, не было бы той мерзости, в которой она погрязла потом. Ярость разрасталась во мне, заполняя всё существо, мешая дышать. Единственная мысль не давала покоя: не хочу больше его видеть.

Ненависть сжигала меня изнутри, как в тот день, после предательства Ксанки. Как тогда, я приоткрыла душу, выпустила чёрный сгусток наружу. Вздохнула глубоко, всей грудью.

И вдруг увидела перед собой ярко освещённую комнату. На табурете стоял человек. Камера приблизило его лицо, и я невольно содрогнулась, потому что это измученное и похудевшее лицо дяди Гены. Перед ним покачивалась петля из толстой верёвки, привязанной к крюку от люстры. С грохотом упал стул. Задёргалось в агонии тело. Босые ноги раскачивались над полом.

Я пришла в себя. Дрожь пробрала до костей. Не хотелось бы снова стать провидицей, знать, когда окружающие меня люди умрут. И дядя Гена… Как бы ни была велика злость на него, но как жить дальше с таким знанием?

Я не могла больше находиться рядом с дядей Геной, каждый день видеть человека, повинного в смерти бывшей подруги. Поступив в институт на экономический факультет, переехала от тётки в общежитие.

Через год дядя Гена повесился. Хоронили его в закрытом гробу: так захотела тётя Лида. Мне не разрешила взглянуть на него.

– Молодая ты. Кошмары замучают, – коротко сказала она, взглянув на меня сухими бесслёзными глазами. Она не плакала. Со стороны казалось, что она воспринимает всё очень спокойно, только лицо похудело, черты его заострились.

После похорон дяди Гены я переехала обратно к тёте Лиде, но дома находилась редко. Учёба, студенческая жизнь захлестнули меня. Рядом с тёткой было тяжело находиться. Полностью уйдя в себя, она не почти разговаривала, смотрела взглядом, как будто пригвождая к полу. Чувство вины изредка посещало меня. Зная, что всё закончится трагедией, я не предприняла ничего для того, чтобы предотвратить беду. Мало того, как будто желала, чтобы пригрезившееся в сумерках видение сбылось.

Возвращаясь домой часто за полночь, я тихо прокрадывалась в свою комнату. Либо, стараясь производить как можно меньше шума, готовила на кухне еду, требующую минимальных затрат. По утрам, собираясь в институт, видела тётю Лиду сидящей в гостиной в кресле. Казалось, что она сидела всю ночь в одной и той же позе перед выключенным телевизором. По опыту зная, что лучше не влезать в душу человеку в таком состоянии, я пыталась делать вид, что всё идёт своим чередом. Мне после смерти Ксанки хотелось именно этого. Чтобы все окружающие оставили меня в покое. Но то была я…

Тётя Лида очень быстро постарела. Буквально за пару месяцев превратилась в пожилую женщину. Одетая в чёрное, с крючковатым носом и злым морщинистым лицом, напоминала Бабу-ягу из старинных сказок. Еда, которую я готовила по ночам, исчезала к следующему моему приходу, и это успокаивало. Значит, тётя хотя бы ест.

…Я вернулась из института очень рано и застала родственницу сидящей всё в том же кресле, с портретом дяди Гены в руках. Неприятная дрожь пробежала по спине. Накатило томительное и гнетущее ощущение приближающейся беды. Сделав вид, что всё в порядке, попыталась улыбнуться:

– Тёть Лид, ты обедала? Ужасно есть хочется…

– Он приходил, – ответила тётя, глядя тяжёлым сумрачным взором.

– Кто? – От её взгляда захотелось заскулить и спрятаться под стол, как щенку.

– Гена… Кто же ещё? – не сводя с меня глаз, прошипела тётя, обнимая и прижимая к груди его портрет. – Недавно был, до твоего прихода. – Она запрокинула голову и расхохоталась. Колени мои ощутимо задрожали.

– Думаешь, я сошла с ума? – резко оборвав смех, спросила тётя Лида. – Не-е-ет… Гена всё мне рассказал, всё. – Безумная вытянула руку с тонкими пальцами. Указательным упёрлась в меня. Глядя в глаза, она медленно начала подниматься. Ещё ничего не понимая, я осознала, что сейчас произойдёт что-то страшное.