Приехав на место, Васильев сразу же свел знакомство с немецкими официальными лицами: чиновником протокольного отдела, представлявшим МИД Германии, Данеком, шефом варшавского гестапо Николаи, и даже с начальником варшавской полиции Фатишем, создателем гетто. Что делать? Выбирая «друзей», разведчику не приходится руководствоваться личными симпатиями.

Представителю СССР, хоть и человеку невысокого ранга, надлежало на всех мероприятиях появляться с супругой. Ее присутствие придавало бы ему большую респектабельность, а кроме того, в ее лице он имел бы хорошего и надежного помощника. Беда заключалась в том, что Петр Ильич не успел жениться!

Эту ошибку решили исправить в Центре.

В день отъезда Васильева Судоплатов, прощаясь, похлопал его по плечу:

— Ты не журись. Скоро тебе пришлем напарницу.

26 октября Судоплатов пригласил к себе в кабинет сотрудницу управления Лену Модржинскую. Перед ним лежало ее личное дело. Он не спеша листал его, вслух прочитывая записи.

— Итак, родилась в 1910 году, в Москве, в семье инженера, русская, трудовую деятельность начала в пятнадцать лет, практикант «Комсомольской правды», студентка курсов иностранных языков, каких, кстати?

— Английский и французский — говорю, испанский и немецкий — читаю и могу объясняться, немного знаю польский.

Хорошо, — хмыкнул Судоплатов и продолжил: — Сотрудник ВОКС, секретарь месткома ЦИК СССР, руководитель плановой группы Наркомвнешторга, зам. директора Всесоюзной торговой палаты. Теперь у нас — зам. начальника отдела. Рост отменный. А как личная жизнь?

Вы же знаете, Павел Анатольевич, она не сложилась. Десять лет была замужем, но это были проклятые годы моей жизни. Мы вечно ссорились и, наконец, расстались. Только теперь я почувствовала себя человеком.

— К тому же он оказался троцкистом?

— Ну, это было более десяти лет назад, он давно отошел от них, работает в Академии наук и, как партиец, человек порядочный. Но ревнив, груб, отвратителен мне.

— Как же думаешь жить дальше?

— Пока отдыхаю, но кое-какой проблеск появился.

— Об этом забудь. У нас другие планы.

— Как это?..

— А вот так. Ты член партии? Польский язык знаешь? Обстановку представляешь? Понимаешь, что сейчас не время для сантиментов? Поедешь в Польшу в качестве жены и напарницы нашего сотрудника.

— Как же так? Я его не видела, не знаю, не люблю…

— Ничего, стерпится — слюбится.

— Но ведь насильно мил не будешь.

— Ничего, партия прикажет, и насильно мил будешь!

— У меня отец тяжело болен.

— Мы ему поможем. Все. Можешь идти, готовься к поездке, составляй задание.

В тот же день родилось полное отчаяния письмо:

«Заместителю наркома внутренних дел тов. Меркулову В. Н.

(только лично)

Сегодня я получила от т. Судоплатова П. А. предложение перейти на закордонную работу.

Убедительно прошу оставить на той, на которой нахожусь в настоящее время.

Помимо того, что я люблю свою работу, прошу не посылать за кордон, так как это разобьет мою личную жизнь. Из-за неудачного замужества десять лет никакой личной жизни. В прошлом году я разошлась с мужем, и моя личная жизнь только фактически начинается. Очень прошу учесть эту мою большую просьбу».

Резолюция на письме:

«Тов. Фитину, тов. Журавлеву».

И чья-то закорючка:

«Выдать восемьсот рублей на экипировку».

12 декабря 1940 года начальник разведки Фитин утвердил задание, подписанное Марией (так теперь звалась Елена Модржинская) и Судоплатовым. Задание носило взвешенный и осторожный характер.

От Марии не требовалось восстанавливать связь с агентурой, в крайнем случае, только с санкции Центра. Ей рекомендовалось вести себя естественно, не избегать знакомств, бывая в гостях и приглашая немцев, поляков, украинцев, закреплять знакомства Ивана, создать у немцев представление, как о человеке, дружески к ним настроенном, который верит в наличие дружбы между СССР и германским правительством.

Новой точке присваивалось название «Иван да Марья».

На рапорте о командировании Марьи в Варшаву резолюция:

«Оформить. Но перед отъездом пусть зайдет. Л. Б.».

Лаврентий Павлович внимательно оглядел вошедшего к нему лейтенанта госбезопасности.

— Мне сказали, что в вас есть польская дворянская кровь? — поинтересовался он.

— Да, мой дед, до ссылки в 1863 году после восстания в Польше, был дворянином. Но его лишили всех прав, и таким образом мой отец уже не имел дворянского звания.