Ярл брезгливо вытер руки о сухую солому у выхода, разломил данный ему циклопом черствый ржаной хлеб и, вкусив его, начал, по своему обыкновению, разглагольствовать, словно обращаясь к невидимому собеседнику:

– Так-так. Что называется, влип. Представляю, как будут шептаться при дворе: «Вы послушайте только – кошмар! – ярл Грогар Хтойрдик был убит дикарями-фанатиками во владениях барона Фрейра». – «Какого такого Фрейра?» – «А того, соседа Грогара, Фрейра Гудштайна, чей замок находится на самом краю мира, у Сумрачных Гор. Изломанные Земли, знаете ли. Дикая глушь!» – «Ах, этот! Он, кажется, алкоголик и совсем обнищал?» – «Какая жестокая и глупая смерть!» – и так далее. И потянула же меня нечистая в эти треклятые леса! Взял бы с собой Рийго с парнями, так нет же – захотелось острых ощущений, решил, дурень, слиться с природой! Или что я там удумал?

Хлеб был совершенно безвкусный и сухой. Грогар поневоле запил его водой из кувшина – еще одного подарка Бро. Вода отдавала тухлятиной.

– Никогда больше не буду пить воду, дай только выберусь. Итак, значит, я влип. Хм. Начинаю повторяться. Однако голова моя совершенно пуста. Как же выбраться? Не представляю. Может, Лунга… а, что от него ожидать. Кстати, а о чем же эти туземцы говорили? Какой такой перст, что живет на дереве? Еще и бекон к тому же? Хм… И что значит, многие так говорили? И что за Владыка Леса? Какой-нибудь сумасшедший культист? Совершенно непонятно. И голова моя совершенно пуста. Винца бы...

Вскоре уныние сменилось скукой, а спустя три или четыре часа Грогар совсем позабыл о грозящей ему жестокой и глупой смерти, принявшись развлекать себя перечислением всех своих любовных побед:

– Барбаретта – старая любовь! Я был еще мальчишкой, когда мы с ней на сеновале… Э-эх! Славные были времена! Клотильда, Эолея… Габолейя – на редкость скучная бабенка, хоть и красивая; Лотоссия – умерла от чахотки, бедняжка; Одра… О, Одра! Гаратка. Южанка. Смуглянка. Ручаюсь жизнью, ни у кого в Форнолде не было связи с гаратскими женщинами. Одра так боялась всего, что связано с любовью – нельзя то, нельзя сё, – но ведь я ее уломал, не будь я Грогар Хтойрдик! И потом мы вытворяли такое! Интересно, это правда, что ее безумный отец отрубил ей голову?

Сестры Елена и Мэа – две чудные, восхитительные близняшки. Надо бы нанести им визит как-нибудь, ибо они всегда рады позабавиться, никогда ничего не требуют и ни о чем не спрашивают, и вино у них в погребах отменное.

Мюриетта! Ох, вот это тоже – женщина! Именно женщина! А как сладко пахла! Та ночь, когда я возлёг с ней прямо на ложе ее отца, где сам он и спал, вдрызг пьяный, – это было что-то! Мы спихнули его на пол и всю ночь веселились под аккомпанемент его слюнявого храпа. Мы напялили на него чепчик и нарумянили ему щеки. Ха-ха-ха! Эта разукрашенная рожа, когда он проснулся и увидел нас голыми на своей кровати, – я чуть не лопнул со смеха! Да… правда, тогда мне пришлось прыгать с высоты… м-м-м… метра три, наверное. Благо там были кусты… Оцарапался, как бездомный кот... Ах, Мюриетта…

А потом была Мара, настоящая дьяволица, несносная девка, черт ее дери. Мне никто не верил, когда я рассказывал, что она по-настоящему возбуждалась, только водрузив на себя рогатый шлем своего геройского деда, Белла Могучего. Идиотка. «О дедушка, ты видишь меня? О дедушка, я кончаю! Да здравствует Форнолд! Смерть проклятым гаратам!» – в шлеме ее голос звучал как рычание додена-демона. У меня неизменно мурашки бежали по коже. Идиотка.

А Актосия? Соседка из Вековечного Древа. Никогда у меня не было такой толстушки. Но что поделать – провинция! Приходится иметь дело с тем, что есть. Толстушка, шарахни меня молния, – у нее на пузе три складки, и, надо признаться честно, они меня чертовски возбуждали! И пугливая, словно курица, – первый раз, увидев моё блистательное мускулистое тело, зажмурилась и расплакалась, дуреха.

Зато Агнесс! Ах! Агнесс. Любовь всей жизни. Никогда не забуду, как я овладел ею прямо во время пира в тронном зале. Мы скрылись за гобеленами, – папаша-король вёл долгие нудные беседы с магами и астрологами, дворяшки дремали, а я, согнувшись в три погибели, обливаясь потом и глотая пыль, набившуюся в гобелены, трахал эту, бесспорно прелестную, волшебную, но и чрезвычайно похотливую даму.

Агнесс, Агнесс… Как коварно нас разлучили завистники! – Король, узнав об интрижке принцессы, велел удалить от двора, по его словам, «этого распутника и мошенника». С тех пор вот уже год Грогар томился одиночеством в своем имении, у «черта на куличках». – Ведь я любил тебя… да, это я сейчас понимаю как никогда. – На самом деле Грогар не очень любил ее, это, вообще-то, было ему несвойственно, но в ожидании грядущей смерти многое воспринимается несколько иначе, чем обычно. – Выберусь… хотя теперь уж вряд ли… а вдруг? – но, тем не менее, если выберусь из этой передряги, поеду в столицу и добьюсь, возьми меня холера, руки Агнесс. Упаду на колени…

Тут Грогар, приосанившись, начал сочинять стихи, помогая себе изящными взмахами руки:

– О благородная принцесса! Позволь… позволь… э-э… позволь припасть к твоим стопам! И поцелуями покрыть твои бархатные ручки! Поцелуями покрыть твои бархатные ручки… Что-то нескладно. Ну и ладно. Дальше: любовь сжигает мое сердце и лихорадит разум – мне нет спасенья!..

В конце концов и это ему надоело; он почувствовал усталость. Придвинувшись к двери, где солома была посуше, он заснул там сном младенца, согретый лучами заходящего солнца, пробившимися сквозь щели и вместе с тенями украсившими пещеру причудливыми фантастическими узорами.

5

Проснулся наш герой, когда почти стемнело: над горной грядой виднелась лишь узкая красная полоса. Кто-то тихо скрёбся в дверь.

– Пришли, палачи! – воинственно воскликнул Грогар. – Заходите, сегодня вы воочию убедитесь в том, что Хтойрды сделаны из стали! Я плюю на вас, слышите вы, уроды!

– Тише вы, господин, – раздался знакомый голос. – Это я, ваш слуга.

– Лунга? Лунга! Что ты там делаешь?

– Вас спасаю.

– Не поздно ли?

– Что? А… Нет-нет, время еще есть. Они хотят вас… ну, вы понимаете… в полночь. Время есть. Сейчас я отопру дверь и мы убежим. Скроемся в темноте.