— Позволь сказать тебе, что никого, нахрен, не волнует то, чем мы с тобой будем здесь заниматься. И второе: занятые люди будут так же суетливо ходить по тропинкам, собаки все так же будут гадить на краю сквера, а их гребаные хозяева все так же будут забывать прибирать за ними дерьмо. С моей профессией — это нормально, просто знай, что когда я стану на колени и подарю тебе один из самых крышесносных минетов, которые у тебя когда-либо были… у нас все равно будут зрители. Поэтому когда ты закатишь глаза от удовольствия и будешь готов кончить, помни, что всегда найдется пара уличных крыс, которая шныряет здесь в поисках на что взглянуть, чтобы подрочить, поэтому просто расслабься и подари им такое шоу. Ты готов? — спросила я, когда мы медленно пробирались сквозь заросли можжевельника.

— Я думаю да, конечно.

Его глаза метнулись туда, откуда мы пришли, парочка бегунов пробежала мимо, но они не заметили нас. Он трудился над тем, чтобы достать член. Ухмылка расползлась по его лицу, а глаза садистски блеснули, будто он только что выкупил мою душу у самого Сатаны.

— Эй, притормози, ковбой, деньги вперед, перед тем как я возьму его в рот. Моя политика — оплата вперед.

— Конечно, сорок баксов, правильно?

— Только минет, верно?

Он кивнул.

— Ну, теперь ты можешь заплатить мне.

Он залез в передний карман и достал деньги, которые пытался вручить мне ранее. И как каждый мудак в деловом костюме, засунул их мне между сисек. У меня есть руки, придурок. Но спорить с ним по поводу этого грязного жеста — впустую потраченное время, в этом не было смысла. Я достала резинку из сумочки и протянула ему.

— Я не занимаюсь этим без презерватива. Так что, надевай.

В большинстве случаев я устроила бы шоу, зажав резинку между губ и зубов, и таким образом раскатала бы ее на члене, но, мать вашу, не в это раз. Если он хотел что-то вроде этого, ему стоило пригласить меня в свою машину или снять комнату в отеле, но за кустами можжевельника… Его члену не удастся испытать данный способ. Он разорвал пакет, достал резинку и стал раскатывать ее, я могла почувствовать запах этого козла, который за мгновение распространился в воздухе… и сироп от кашля, с вишневым вкусом, да я просто счастливица.

— Мои чертовы ноги меня убивают! — простонала Сибил, плюхнувшись на диван. Было четыре тридцать утра, и все, чего мне хотелось, — это душ, чтобы смыть с себя остатки ночи и лечь спать.

— Представь себе быть на ногах с трех тридцати дня. Говорить о всякой хрени. Я ненавижу вечера.

Я присела рядом с Сибил, скинула туфли и стала растирать ноги.

— Не понимаю, почему ты зависаешь на Причер Сквер, — настаивала она.

— Потому что я люблю, когда меня снимает прыщавый старшеклассник, у которого еще молоко на губах не обсохло, вот почему.

Сибил знала, что Причер Сквер лучшее место, чтобы наверстать упущенное, когда до конца месяца не хватало денег. Это было неизбежным злом в нашей профессии, но мы должны были идти туда, где деньги диктовали правила, идти по всему этому дерьму. Поверьте, все, что связано с продажным сексом, замешано на дерьме.

— Было ли на Причер Сквер хоть что-то хорошее?

— Пятьсот тридцать пять баксов. Слушай, я устала, собираюсь принять душ и завалиться спать. Давай поговорим завтра.

Я чувствовала себя так, словно меня сбил грузовик. Сегодня я не только, мать вашу, сосала в режиме нон-стоп на Причер Сквер, но и отработала всю смену на панели. Сегодня я подняла цены и привлекла пару иностранцев, они заплатили хорошие деньги, чтобы посмотреть, как я мастурбирую. Тем не менее, хоть это действо и заводит, оно еще и оплачивает мои счета. Весь мой заработок вышел в пятнадцать сотен баксов. У меня остался всего один презерватив, когда закончилось то, что я называла «той еще ночкой», и это был не «Магнум». Как я уже говорила, по мне словно грузовик проехался.

После душа я легла в кровать, наблюдая, как время перевалило за пять тридцать утра. Сейчас уже без четверти шесть, а я никак не могу уснуть. Конечно, мой организм истощен, в крови изрядная доза текилы и марихуаны, но мой разум не отключался. Это было то самое время, когда детские воспоминания накатывали на меня с удвоенной силой; у меня не было никаких шансов сдержать эти тучи неопределенности и иллюзий, нависшие надо мною. Поэтому я, закрыв ото всех свое сердце, превратилась в самоотверженную, хладнокровную суку, которая, как мне казалось, верила, что если ни во что не будет вкладывать душу, то ей и не будет чего терять. Самосохранение — мой единственный сторонник. Проблема возникала, когда я была эмоционально истощена, и мучительные воспоминания прорывались на поверхность, чтобы меня наказать. И не было абсолютно никаких шансов, что я могла бы их остановить. Я была словно ребенок, заключенный в тюрьму, и такие ночи — они разрушили меня.

«— Это ты заставляешь меня так делать, моя маленькая Розали. Из-за тебя я заболел. Видишь, ты продолжаешь быть причиной всего этого, из-за тебя мое тело становится таким». — Он хватается за свое «заболевание». Его глаза темные, ногти острые.

Боль.

Жгучая боль.

Слезы катятся по моим вискам, исчезая в волосах.

Неразбериха.

Мне холодно.

Я одна в своей спальне. В полном одиночестве. Импульс пронзил мою душу, еще одно видение, чувство, словно мое тело избавляется от прошлого.