Рассмотрим более современный пример. После войны в ряду самых популярных бестселлеров числились два хорошо написанных, убедительных пропагандистских сочинения ? я имею в виду УНа Западном фронте без переменФ Ремарка и УКраткий очерк историиФ Г. Дж. Уэллса. Многие миллионы жителей Европы и Америки прочли вынесенный немцем приговор войне и призыв англичанина к межнациональной дружбе. С какими же результатами? На это и впрямь трудно ответить. Мы можем сказать лишь одно: националистические чувства никогда еще не были так распалены, как сегодня, а расходы на вооружение никогда не поднимались до такого высокого уровня. Сознательные усилия пропагандистов были вновь побеждены обстоятельствами. Влияние Ремарка и Уэллса ? безусловно, весьма значительное в пору появления их книг ? сошло на нет вместе с послевоенным отвращением к бойням и закончилось одновременно с эпохой послевоенного процветания. Созрело новое поколение, не имеющее прямого военного опыта, и тогда же наступила Увеликая депрессияФ. В отчаянной попытке сохранить местное благополучие правительства подняли цены, установили квоты, ввели субсидии на экспорт. Повсюду начал брать верх экономический национализм. В то же время отчаяние и чувство, что их обманули, что они стали жертвами колоссальной несправедливости, заставило миллионы людей искать утешения и суррогатного торжества в религии национализма. Почему, можем поинтересоваться мы по ходу дела, эти несчастные жертвы войны обратились за утешением к национализму, а не к христианству? Причину следует искать не в эффективности националистической пропаганды, а в исторической ситуации в целом. Престиж науки недостаточно высок для того, чтобы побудить людей применять научные методы в решении социальных и личных проблем; однако он достаточно высок для того, чтобы заставить их отвергнуть принципы трансцендентальных религий. Для большой части населения наука сделала христианские догмы интеллектуально неприемлемыми. Поэтому современные суеверия волей-неволей приняли позитивистскую форму. Желание поклоняться осталось, но поскольку современный человек способен верить лишь в наблюдаемые объекты, это желание находит себе богов, которых можно видеть и слышать или, по крайней мере, чье существование может быть легко доказано на основе непосредственного опыта. Нации и диктаторы всегда на виду. Именно эти племенные божества и становятся объектами поклонения современного человека. Одним из самых странных и неожиданных следствий научного прогресса стал всеобщий переход от монотеизма к языческому благоговению перед местными идолами. Истоки этого процесса хорошо различимы в трудах немецких философов начала девятнадцатого века. Возьмите одного из Уморавских братьевФ, наделите его недюжинным умом и прямым опытом иноземного вторжения и тирании захватчиков; в результате получится глубоко религиозный человек, не способный найти интеллектуальное удовлетворение в традиционном христианстве времен своего детства, но готовый со всем пылом преклониться перед собственной нацией. Одним словом, вы получите Фихте. В его УОбращениях к немецкому народуФ в большой степени предвосхищена религия нацизма. Но в то время как нацисты изобрели свой, особый жаргон, Фихте ? и это существенно ? еще пользуется обычным лексиконом пиетиста. Он описывает патриотические переживания теми же словами, какими Уморавские братьяФ описывали религиозные. В Фихте, как и в нескольких его менее знаменитых современниках, мы наблюдаем переходный тип между двумя четко оформленными видами ? возрожденцем-христианином и возрожденцем-националистом. После введения всеобщего образования множество людей прошли тот же путь, что и Фихте: неудовлетворенность пиетизмом родителей заставила их искать для своей тяги к поклонению другой объект. Наполеоновское вторжение помогло развиться фихтевской религии национализма; поражение и неполноценная победа в мировой войне сделали то же для немцев и итальянцев нашего собственного поколения. Короче говоря, исторические условия последних лет сыграли на руку национализму и набросили тень недоверия на интернационализм, будь он религиозным или политическим, основанным на христианской теологии или на рационалистическом видении мира. Разумеется, одновременно с этим правительства разных стран намеренно разжигали националистическую лихорадку, преследуя свои политические цели. К этим причинам можно добавить еще и естественную склонность людей к периодическим изменениям интеллектуальной и эмоциональной моды. Сама популярность какого-либо автора в определенный период времени есть причина того, что он становится непопулярным позже. Обращения, вызванные проповедями Уэллса и Ремарка, оказались в основном поверхностными и недолговечными. Удивляться тут нечему.

Но давайте ради интереса предположим, что эти обращения оказались по большей части глубокими и, несмотря на изменившиеся обстоятельства, устойчивыми. Разве это хоть сколько-нибудь заметно повлияло бы на современную ситуацию при условии, что те, кто правит миром, остались необращенными? Можно было бы заявить, что по-настоящему важна не та книга, которая обращает в свою веру десяток миллионов случайных читателей, а та, которая обращает очень немногих, обладающих во время ее распространения реальной властью. Маркс и Сорель оказали влияние на современный мир не столько потому, что написали бестселлеры (Сорель, например, был малочитаемым автором), сколько потому, что среди их читателей были, соответственно, Ленин и Муссолини. Менее наглядным образом, но весьма основательно повлияли на течение истории в девятнадцатом веке писания Иеремии Бентама. Они не получили большого распространения, однако среди их читателей были Чедвик Грот, Ромилли, Броум ? администраторы, педагоги, реформаторы, которые сделали все, чтобы претворить идеи Бентама в жизнь. Возможно, что будущий правитель какой-нибудь великой страны окажется страстным поклонником Уэллса. Тогда его УКраткий очеркФ станет не только фактом минувшей истории, но и орудием творения истории грядущей. Пока же, несмотря на его широкую известность, он не оказал на ход исторического процесса заметного влияния.

Как я говорил прежде, общественная и политическая пропаганда действует лишь на тех, кто благодаря обстоятельствам уже отчасти или целиком убедился в ее правоте. Другими словами, она эффективна только тогда, когда является рационализацией желаний, чувств, суеверий или интересов тех, для кого она предназначена. Богословскую или политическую теорию можно определить как интеллектуальное средство, позволяющее людям в здравом уме и твердой памяти делать то, на что иначе они отважились бы только в пылу страсти. Обстоятельства ? внутренние, внешние или чисто психологические ? порождают в душах чувство неудовлетворенности, или жажду перемен, или неодолимую тягу к чему-то новому. Эти эмоциональные состояния могут находить случайный выход в бурных, но ненаправленных действиях. Но вот появляется автор богословской или политической теории, в рамках которой эти смутные чувства могут быть обоснованы. Энергии, связанной с доминирующими в народе страстями, придается направление, и в то же время она усиливается и начинает вырабатываться без перебоев. Рационализация превращает отдельные выбросы в целеустремленную и непрерывную деятельность. Механизм успешной пропаганды может быть вкратце описан следующим образом: люди принимают на веру богословскую или политическую теорию, потому что она оправдывает и объясняет желания и эмоции, порожденные в их душах обстоятельствами. Конечно, с научной точки зрения эта теория может быть совершенно абсурдной, но покуда люди в нее верят, это не имеет ни малейшего значения. Однажды поверив в теорию, люди следуют ее рецептам даже в периоды эмоционального равновесия. Более того ? теория часто заставляет их спокойно совершать поступки, которые они едва ли совершили бы раньше даже в состоянии возбуждения.

Наша природа не выносит морального и интеллектуального вакуума. Возможно, нашими душами правят страсть и эгоистические интересы, но мы ни за что не признаемся в этом даже самим себе. Мы чувствуем себя несчастными, если нашим продиктованным страстями поступкам нельзя придать облик разумных действий, если наш эгоизм не удается объяснить и приукрасить, набросив на него флер идеализма. Отдельные потери требуют не только возмещения, но и формулирования универсально значимых причин, согласно которым это возмещение необходимо. Отдельные страстные желания жаждут быть узаконенными в терминах рациональной философии или общепринятой морали. В нас вновь и вновь образуется моральный и интеллектуальный вакуум, засасывающий в себя любые писания объяснительного или оправдательного характера, какие только подвернутся под руку. Чистая или грязная, затхлая или сладковатая ? любая вода сгодится насосу, работающему вхолостую. Точно так же любое философское сочинение, хорошее, плохое или нейтральное, способно обратить в свою веру людей, которыми правят страсти и эгоизм и которые постоянно испытывают нужду в моральных и интеллектуальных оправданиях. Отсюда необычайный успех книг, которые кажутся почти никчемными уже следующему поколению; отсюда временное торжество и влияние явно второсортных и бесталанных писателей. Давайте рассмотрим конкретный пример. Устройство французского общества восемнадцатого века было таким безнадежно отсталым, в нем было столько анахронизмов, что множество отдельных французов, не способных смириться с этим порядком вещей, испытывали настоящие страдания. Тоска и жажда перемен были очень сильными; столь же сильной была и потребность в философии, которая рационализировала бы эту жажду и узаконила эту тоску в терминах чистого разума и абсолютной справедливости. Страстно желая быть наполненным, моральный и интеллектуальный вакуум всасывал в себя все подряд. Среди такого рода пищи оказалось и сочинение Гельвеция УО духеФ. Это чрезвычайно плохая, полная нелепостей книга. Но некоторые ее утверждения, хоть и явно ложные (например, о всеобщем интеллектуальном равенстве и вытекающей из него возможности сделать из любого ребенка Ньютона или Рафаэля), хорошо отвечали имевшейся в то время тяге к политическим, религиозным и экономическим реформам. На несколько лет книга приобрела такое значение и влияние, какое нельзя оправдать ее литературными и художественными достоинствами. Ее успех объясняется не талантом автора, а нуждами его читателей.

Были писатели, чье влияние объясняется не их даром и не нуждами их читателей, а просто-напросто модой. Сочинения большинства гуманистов четырнадцатого и пятнадцатого веков кажутся нам невыносимо скучными. И мы не одиноки в этом суждении, ибо не прошло и ста лет, как их труды были почти совершенно забыты. Однако современникам они казались интересными и убедительными. Если человек мог более или менее сносно подражать стилю Цицерона или Саллюстия, это казалось двум поколениям читателей эпохи Ренессанса достаточным для того, чтобы видеть в его трудах глубокий смысл. Джан Галеаццо Висконти из Милана говаривал, что целая тысяча флорентийских кавалеристов не способна причинить ему столько вреда, сколько единственное письмо на латыни, вышедшее из-под пера советника Флоренции гуманиста Колуччо Салутати. Древнюю литературу открыли заново, и это было событием большой важности. Легко понять, почему в пятнадцатом веке придавалось такое значение всему латинскому, почему ученые вроде Валлы и Поджо приобрели такую огромную власть над умами. Но почему столетием позже хулиган Пьетро Аретино стал почитаться публикой наряду с первыми гуманистами и превратился в фигуру, окутанную почти волшебным ореолом, ? этого мы объяснить не в состоянии. Аретино писал довольно бойко, некоторые из его трудов и сейчас способны вызвать интерес. Но почему он пользовался таким гигантским влиянием и почему все европейские короли и принцы считали нужным платить ему мзду ? это остается для нас тайной, и мы можем сказать только, что по какой-то причине он вошел в моду.

В каждую историческую эпоху отдельные сочинения признаются некоторыми или всеми членами общества предположительно верными. Таким образом их наделяют неоспоримым авторитетом. Показать, что его идеи подтверждаются признанными авторитетами, всегда входит в задачу пропагандиста. Если же пропагандист не может заставить существующие авторитеты служить своим целям, ему приходится опровергать их. Дьявол начинает атаку цитатами из Священного Писания; когда же эти цитаты его подводят, он становится на точку зрения Увысшей критикиФ и доказывает, что Писание не более авторитетно, чем УЗаписки Пиквикского клубаФ. В каждый конкретный период имеются некие влиятельные литературные вехи, и пропаганда этого периода вынуждена принимать их во внимание. Правильная ориентация по отношению к признанным авторитетам ? одно из условий, от которых зависит успех пропаганды.

Итак, мы видим, что эффективность пропагандистского произведения определяется условиями того времени, когда оно написано. Эти условия бывают двух типов ? внешние и внутренние, психологические. Внешние условия могут меняться катастрофически, как во время войны, или постепенно, с изменением средств производства и ростом или падением уровня благосостояния народа. Конечно, изменению внешних условий сопутствуют изменения внутренних. Но внутренние условия способны меняться и сами по себе, до известной степени независимо от внешних условий и согласно своим автономным законам. История движется волнообразно, и эти волны в какой-то мере отражают свойство человеческих натур постепенно отвращаться от привычных стереотипов мышления и заменять их новыми. (Этот процесс чрезвычайно усложняется тем, что в современных неоднородных обществах сосуществует множество групп с различными стереотипами мышления и чувства. Сейчас нам нет нужды вдаваться в эти сложности.) Автономная природа психологических колебаний подтверждается историческими фактами. Так, пылкая приверженность сверхактивным религиозным или политическим течениям обычно уступала место относительному равнодушию и любви ко всему мирскому, хотя на это требовалось разное время ? от нескольких месяцев до двадцати пяти лет.

УВсе активные религии, ?пишет профессор Крейн Бринтон в заключительном абзаце своей недавно опубликованной УДесятилетней революцииФ, ? становятся неактивными примерно спустя поколение. Мудрому, опытному и последовательно малоактивному институту, известному под именем Римской католической церкви, всегда угрожали всплески активных религий. До Лютера эти всплески неизменно подавлялись, загонялись в рамки законов и постановлений... Со времен Реформации вне Римской церкви имели место сильные всплески религиозной активности. Пыл фанатиков первой из этих волн, кальвинистов, давно успел угаснуть... Представители второй волны, якобинцы, в пору Третьей республики пошли на компромисс с плотью... Третье бурно начавшееся движение, марксизм, похоже, вступило в застойную фазу, по крайней мере в РоссииФ. Полезно проиллюстрировать колебания в ходе истории несколькими конкретными примерами. Движению францисканцев понадобилось двадцать лет, чтобы утратить первоначальный пыл. Свою первую обитель Франциск основал в 1209 году, а булла Папы Григория IX, которая вопреки заветам святого позволила руководителям ордена владеть и управлять собственностью, была выпущена в 1230-м. Французская революция пришла к термидорианскому перевороту всего через пять лет, Савонарола правил Флоренцией восемь лет, хотя отрицательная реакция общества на его движение религиозных и моральных реформ проявилась несколько раньше. Великое Кентуккийское Возрождение продолжалось с 1797-го по 1805-й, а Уэльское Возрождение 1904-го приказало долго жить всего два года спустя.