— Разрешено… — устало вздохнула Марина Игнатьевна. — А вы не один, а два костра развели. Один там, где можно, а второй неподалёку на полянке. Такую проплешину выжгли, слёзно смотреть.

— Так что нам, вокруг мангала кружочком сидеть прикажете?

— Сейчас — лето, тепло. Можно и вовсе без костра. А вы лужайку испортили. Но главное, ведь было сказано: деревья не рубить…

— Ага. Из города дровишки в лес везти.

— Или на месте сушняка насобирать.

— Так он там и валяется. Что мы, одни туда ездим? Всё повыбрано. И вообще, что вы ко мне пристали? Что вы можете сделать с вашим маскарадом? Штраф выпишите? — а я не буду платить.

— Думаешь отделаться штрафом? Костёр не на месте — раз, срубленные деревья — два, брошенный мусор — три. И всё это с особым цинизмом: знали, что нельзя, но делали. Итак, приговор: Антонин Пригоров приговаривается к пятнадцати суткам принудительных работ по разбору мусора на несанкционированных свалках, — Марина Игнатьевна вытащила откуда-то здоровенную киянку и трахнула ею по столу. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Это был улёт! Антонин расхохотался оглушительным клоунским смехом, как только он умел:

— Ой, не смешите мои подштанники, а то у меня яйца от хохота оборвутся! Какие пятнадцать суток? У меня дядя начальник отделения. Смотрите, как бы он вам пятнадцать суток не впаял!

Под внимательным взглядом старенькой учительницы Антонин вдруг замолчал, соображая что-то, а потом потрясённо спросил:

— Погодите-ка, Марин Игнатьевна, откуда вы здесь? Ведь вы померли давным-давно, пять лет уже. В районке некролог был, я ещё на похороны хотел пойти, да не собрался.

— Это на тебя похоже: хотеть, но не собраться. А я умерла не так давно, четырёх лет не исполнилось. Но дядюшка твой всё равно достать меня не сможет. А ты, мой дорогой, отправишься разгребать мусор.

Антонина отстегнули от решётки, профессионально заломили руку и вывели из зала.

— Всё равно не буду! — заорал он напоследок.

Слышали его, нет, Антонин понять не мог. Во всяком случае, на вопль его никто не ответил. Под ногами вместо кафельного пола, объявились россыпи мусора, и здесь Антонина отпустили.

Держал его смутно знакомый дядька, хотя в мелком райцентре всякая харя кажется смутно знакомой. Этот, вроде, был охранником в единственном на весь город ночном клубе. Хотя, Антонин давненько не видел его на посту.

Кто знает, может и этот старикан давно отправился на городское кладбище, а конвоиром всего лишь подрабатывает на полставки. Драться с таким охоты нет: он и прежде никак был специалистом по выкручиванию рук, и кто скажет, сколько силы у него прибыло, когда он пошёл на новую работу. Антонин стоял смирно и, молча, ждал, что ему скажут.

— Тут и будешь работать, — нарушил молчание конвоир.

Глаза можно было не открывать и не бросать взгляда на окружающее. Достаточно было обоняния, чтобы понять, где очутился. Такой тяжёлый смрад бывает только на свиноферме и на городской помойке, где догнивает всё, что не смогли потребить люди.

Под ногами противно зачавкало.

Антонин представил, во что превратятся — уже превратились! — недавно купленные ботинки, и его передёрнуло.

— Идём, идём, — поторопил бывший охранник. — Вон твоё рабочее место, отсюда видно.

То, что называлось рабочим местом, представляло собой не то стол, не то строительные козлы, сбитые из занозистых досок. На столе лежала пара брезентовых рукавиц, палка с железным остриём, чтобы можно было накалывать всякую дрянь, не нагибаясь за ней, и плотный рулон чёрных полиэтиленовых мешков. Рядом со столом обретался топчанчик, на который можно было присесть. Имелась также совковая лопата для неясных нужд и несколько распахнутых контейнеров с надписями масляной краской.

— Сюда — бумагу и картон, — пояснял сопровождающий, как будто надписи были недостаточно красноречивы. — Сюда — стекло, бутылки целые и битые, пузырьки разные. Раздолбанную посуду не вздумай кидать, там фарфор и фаянс. Это не стекло, а керамика — брак получится. Их надо вместе с бетоном, битым кирпичом и другим строительным мусором, но тебе это не по силам, пока не тронь. Сюда вали пластик, по большей части мягкие бутылки и пробки к ним. Сюда — металл, если найдёшь, его сейчас мало везут, сборщики лома стараются. А железные банки из-под пива и всяких энергетиков надо ногой расплющить и скласть в отдельный мешок. Их принимают за деньги. Сорок копеек банка. И мордочку не морщи, цена хорошая. Иные по двести рублей за смену выколачивают. Ну, как, у матросов есть вопросы?

Конвоир уселся на топчан, извлёк из кармана жестяную банку из-под монпансье. В банке оказалось полно окурков. Конвоир распотрошил несколько штук, оторвал кусок газеты, подобранной не иначе, как на этой же помойке, скрутил козью ногу, защёлкал зажигалкой, добиваясь огня.

Антонин, которому, наконец, позволили говорить, хотел сказать, что он этого так не оставит, а разгонит всю шарашкину контору к такой-то матери. В мусор уроет мерзавцев, и пусть выкапываются… Затем он понял, что никого не уроет, они и так все урыты в чистую кладбищенскую землю. И он спросил единственное, что ему оставалось: