Вряд ли тогда Сережа понимал, что это — в бушлатах с пулеметными лентами, в обмотках и красными звездами на фуражках, в рабочих колоннах с транспарантами и знаменами — неудержимо катится сама История. Не понимал, но наверняка подсознательно чувствовал или надеялся, что теперь все должно быть по-другому, иначе…

В школу Сережа Королев пошел в сентябре 1917-го. То был первый класс Третьей одесской гимназии. Ждал этого дня с таким же нетерпением, как когда-то полета Уточкина. Учился старательно, прилежно, однако вскоре гимназию закрыли из-за начавшихся в городе уличных боев. Через год Мария Николаевна записала сына в среднюю школу неподалеку от порта. Но и там Сергею не повезло. Через полтора месяца после начала учебы Одессу заняли интервенты, и школу снова закрыли.

Вступив в мир знаний и познав чувство открытия нового, он тосковал и грустил, когда нить, ведущая в интересное, вдруг оборвалась. Мать и отчим решили, что надо дома, путем самостоятельного изучения, пройти программу средней школы. На каждый день Сергею давалось определенное задание. Вечером он держал маленький экзамен.

— Какие предметы тебе больше нравятся? — спросил однажды Григорий Михайлович.

— Историю не люблю. Нудная, — признался Сергей.

— А что не нудное?

— Арифметика. Она интереснее, чем война персов с греками, Марафонская битва… Арифметику люблю.

— У арифметики тоже есть история. И очень интересная. Как, впрочем, есть своя арифметика и у истории. Например, скольких неоправданных потерь стоила людям Столетняя война?..

В часы занятий Сергей любил пристроиться у окна. Две жизни открывались ему. Первая — та, что таилась в учебниках. Надо было ее хорошенько понять и запомнить. Таков наказ матери и отчима. А вторая жизнь, что за окном, всегда менялась — то увядала, то расцветала, и было интересно видеть и ощущать эти перемены.

Он взрослел. Вначале дни казались такими длинными — не дождаться было вечера. Отбивают часы удар за ударом, стрелки ползут по кругу, а время будто не движется. Огромное солнце как поднялось к зениту, так и не думало катиться вниз. Вздыхал, отворачивался от окна и углублялся в книгу.

А потом дни стали бежать быстрее. После занятий время обретало стремительность, и Сергею казалось, что теперь он во власти скорости: так много хотелось сделать, и как было обидно, когда чего-то не успевал.

«Мы жили у самого моря, — вспоминала Мария Николаевна. — В каждое окно квартиры было видно море, мы могли наблюдать жизнь порта, где Григорий Михайлович работал начальником электростанции. На электростанции была высокая заводская труба. Кольца ее лестницы будили желание взобраться и оттуда посмотреть вдаль. У Сергея высота вызывала другие мысли. Однажды за обедом он сказал:

— Мамочка, дай мне две простыни, только крепкие, новые, не пожалей.

— Я дам, но зачем они тебе?

— Я их привяжу к рукам и ногам взберусь по кольцам на верхушку нашей трубы, взмахну руками и… полечу, полечу…

Меня охватил ужас:

— Не смей, ты разобьешься!

— Птицы же летают!

— У птиц жесткие крылья, сынок!»

Небо влекло Сережу, манило, и где-то под спудом сознания таилась и крепла мысль о полете. И снова он торопил время. Ночами ему снились чарующие сны, будто он садится в самолет Уточкина и поднимает его в небо.

Его любимым местом был отлогий берег рядом с заброшенной мельницей. Ее называли «мельница Вайнштейна» — по имени бывшего предпринимателя, который куда-то исчез после прихода Красной Армии. В свободное от занятий время Сергей торопился к Херсонскому спуску, огибал Хлебную гавань — место, где раньше сгружали хлеб, и выскакивал к морю. Сбросив на берегу немудреную одежду, бежал к воде и подныривал под волну. Несколько сильных гребков под водой, короткий вздох, снова под воду — и так, отфыркиваясь, до затонувшей землечерпалки. Там вскарабкивался на разогретое солнцем железо и, распластавшись на «спине» этого чудовища, подставлял жарким лучам коричневое тело.

В Одессе много хороших пляжей. Ланжерон, Австрийский, где есть откуда понырять, Черноморка с лесистыми берегами… Сергей предпочитал мельницу Вайнштейна. Рядом с ней базировался отряд гидроавиации, который назывался «Гидро-3». Его территория начиналась за проволочными ограждениями около землечерпалки и кончалась у стены судоремонтного завода. Отряд был одной из боевых единиц Черноморского флота, нес патрульную службу, участвовал в ежегодных осенних маневрах. Морские летчики летали на разведку, корректировали огонь артиллерии, выполняли учебные бомбометания, пулеметные стрельбы и поддерживали связь между эскадрой и береговыми подразделениями.

Впрочем, работы хватало и в обычные дни. Авиационный отряд «Гидро-3» участвовал в розыске судов и шаланд, унесенных штормом в море, оказывал помощь терпящим бедствие кораблям, выполнял задания, связанные с охраной границы.

Жизнь летчиков была разнообразной и напряженной: ежедневно — тренировочные полеты, ремонтные работы, наземная подготовка…

Полеты начинались с рассветом. Воздух наполнялся громкими голосами механиков и матросов, которые выкатывали гидропланы из ангаров, ставили на специальные тележки, толкали к спускам. Там их осторожно вкатывали на деревянные помосты и аккуратно сдвигали на воду. С ярко-желтыми «животами» и зелеными крыльями самолеты покачивались на волне, поблескивая лаковыми боками. На бортах красовались слова: «Сокол», «Савойя», «Орел»… Это — официальные названия. Рядом с ними — личные опознавательные знаки пилотов: белый круг, а в нем — бубна, черва, пика, трефа…