А во-вторых, они и в самом деле необходимы...

Кое в чем наша небольшая лавочка успешно конкурирует даже с Государственным Оракулом. Оракул слишком полагается на искусственный интеллект, считает Ицхак. Пренебрегает мудростью предков и на том периодически горит. Предки - они ведь тоже не пальцем были деланные. А компьютеров у предков не было. Предки совершали предсказания иначе. И память об этом сохранилась в нашем богатом, выразительном языке.

Ицхак заканчивал кафедру темпоральной лингвистики Гелиопольского университета - за границей учился, подлец, в Египте. Гордясь семитскими корнями, Ицхак неизменно именовал Египет "страной изгнания" и "державой Миср". Наш бухгалтер не любит, когда Ицхак называет Египет "Мисром". Говорит, что это неприлично.

Бухгалтер у нас женщина, Истар-аннини. Аннини училась с нами в одном классе. Была отличницей. Даже, кажется, золотой медалисткой.

Изучая темпоральную лингвистику, Ицхак набрел на простую, дешевую и практически безошибочную методику прогнозирования.

Запатентовался, взял лицензию и начал собирать сотрудников.

Ицхак позвонил мне грустным летним днем. Я лежал на диване и плевал в потолок. Потолки у нас в доме высокие, поэтому я ухитрился заплевать и стены, и самого себя, и диванную подушку, набитую скрипучими опилками.

– Баян?
– произнес в телефоне мужской голос.

– Это кто?
– мрачно спросил я.

В трубке хихикнули.

– Угадай!

Я уже хотел швырнуть трубку, но на том конце провода вовремя сообразили:

– Это я, Ицхак.

– Сукин сын, - сказал я.

Ицхак обиделся. Сказал, что по семитской традиции голубизна крови передается по материнской линии. И чтобы я поэтому не смел ничего говорить плохого о его происхождении.

– Я знаю, что ты по матери голубой, - сказал я.

Ицхак подумал-подумал и решил больше не обижаться. У него было хорошее настроение. Такое хорошее, что из телефона аж задувало.

– Баян, дело такое... Нет, по телефону нельзя. Я приду.

– Не вздумай, - сказал я.

Но он уже повесил трубку и через час с небольшим нарисовался у меня в квартире.

Мурзик проводил его в мою маленькую комнату. Я сел на диване, отодвинул ногой пыльные пивные бутылки и мутно уставился на Ицхака.

Ицхак был отвратителен. Его длинный, перебитый в двух местах нос будто вихляющий - свисал почти до губы. Губы оттопыривались, причем верхняя нависала над нижней. Глаза сияли. Они всегда были у него лучистые, странно светлые. Ицхак называл их "золотистыми", а мы, его одноклассники, - "цвета детской неожиданности".

На нем были черные идеально отутюженные брюки со стрелочками, которые все равно мешковато болтались на его тощей заднице. Пиджак малинового цвета с искрой источал запах парикмахерской. Редеющие темные волосы были гладко зализаны и чем-то смазаны.

Он сел на принесенный Мурзиком из кухни табурет, предварительно проверив, не подкосятся ли ножки. Достал из кармана огромные часы, щелкнул крышкой. Часы фальшиво исполнили Национальный Вавилонский Гимн.

– Это еще зачем?
– спросил я злобясь. На мне были черные трусы до колен и майка.

– Чтобы ты встал, - добродушно ответствовал Ицхак.
– Гимн полагается слушать стоя.

Я действительно встал. Мурзик подал мне халат, полосатый, с дыркой под мышкой. Я всунулся в халат и обернулся теплыми полами. Мурзик сказал шепотом:

– Я чаю поставлю.

– Иди, - раздраженно велел я.
– Поставь.

Мурзик вышел. Он боялся меня гневать. Пока гарантийный срок не выйдет, будет как шелковый. А потом, небось, осмелеет, хамить начнет. Сдать раба обратно на биржу по гарантийке - плевое дело, но когда срок заканчивается, никто за мерзавца больше ответственности не несет. Кроме хозяина, конечно. И продавать его снова - занятие откровенно убыточное. Особенно Мурзика. На нем и так клейма негде ставить.

Ицхак смотрел на меня и улыбался. В детстве у него были желтые кривые зубы. Теперь же они дивным образом побелели и выпрямились и скалились на меня, как лейб-гвардейцы на параде: ровные и прямые. Металлокерамику себе поставил, подлец.

– Ну, - сказал я после долгого молчания.

Ицхак заговорил:

– Слышь, Баян... Дело такое. Я открываю свою фирму.

– Профиль?
– спросил я.

– Прогнозы.

– Слушай, Ицхак, ты хоть и семит, а полный болван. Прогоришь. Здесь же все схвачено. Прогнозами сейчас только ленивый не занимается... Эти лавочки горят только так.

– Моя не прогорит, - сказал Ицхак уверенно. И я понял, что он что-то знает. На жилу какую-то золотую набрел.

Он и в детстве таким был. Однажды в третьем классе мы нашли запрятанную кем-то из старшеклассников картинку "Пляжная девочка". Мы подрались и случайно порвали ее. Даже тогда мне досталась тупая морда этой бабы, а Ицхаку - все интересное.

Ицхак уперся кулаками в табурет и подался вперед. От него так разило одеколоном, что я закашлялся.

– Прогноз, Баян, - дело тонкое. Знаешь, на чем горят другие?