Если пьян, зол, без чувства юмора – подымался трезвон на всю деревню; вертелся, забегал с флангов, с тыла.

Чужак размахивал руками-ногами, от комара в собачьем роду. Малыш не отступал, пока хозяин ближнего двора не выходил.

Тогда подкатывал, приветствуя его хвостиком и словно докладывая о происшествии.

Деревня его обожала.

Но никому не позволял фамильярного сюсюканья, попытки гладить – увертывался, будто подчеркивал: шериф на службе…

Из-под земли, почти буквально, у ног, кутенок вырос.

Если не в капусте соседнего огорода жил.

По часовой стрелке за своим хвостом с белой кисточкой, против часовой…

К бабочке взлетает, то шаловливо жмет морду к земле.

И неописуемая радость в глазах под седыми бровями – будто очень соскучилось обо мне это милое существо с белым шарфиком на шее, манишкой на груди, в белых носочках и смешной бородой на детской мордочке… А под шерстью ладонь встретила ребра стиральной доски – миска с манной кашей очистилась мгновенно, живот раздулся.

Тотчас принялся тянуть зубами штанину, рыча, повизгивая – может то щенячья благодарность за угощение?

Но испуганно присмирел, когда высоко – глянуть, мальчик у нас, девочка?

Ткнулся в плечо, прижался успокоено, только что не заснул.

…И вновь стремительное уничтожение пищи, полеты за бабочкой, гребля носом травы, с чихами и фырками.

Уходя от воображаемой погони в сумасшедшие виражи и бешеные зигзаги, подкатить к ступеням крыльца, передними лапами обнять мое колено, чтобы сразу оттолкнуться и умчаться в дальний край двора.

Сухого сена в будку, теплое что-нибудь на крыльцо…

Вернулся с матрасиком – его не видно.

И в огороде нет.

За огородом.

У колодца.

В саду.

В деревне о собачонке не знают, не видели.

В самом деле – а был ли песик?

Лизнул колбасу.

Головой повертел: случается еда – нет желающих покуситься?

Спешно заглатывать?

Лучше не быстро.

Вспомнить запах.

Дух волнующий, не припомнить…

Теперь в снежные и зеленые дни, в холод и зной случалась тянущая боль в брюхе – пока не найдется что проглотить.

Прежде, за высоким забором, такой не знал.

Хотя в щели конуры дуло, но под сеном всегда можно спрятать нос, а из брюха грело.

И тогда снилось – чисто оставляет миску и довольно облизывается…

Миниатюры Побегать не пускала цепь.

Лаял на всех, кого не знает.

Но удирать-то не собирался…

Случайно скользнул через голову ошейник.

Ворота были настежь – трактор тарахтел по двору.

Побегаю и вернусь, думал.

Летел на край улицы, и дальше.

Густой травой нырял и выныривал.

Купался волей.

Вдруг уперся на бегу.

Поднял морду к близкому перелеску.

И сорвался туда спущенной стрелой, на голоса собратьев – там двигалась свадьба.

Невеста, скромная сученка, испуганно озирала женихов.

Те, что пришли раньше, свесив мокрые языки, тяжело трусили, изрядно отстав.

Но и усталость не могла лишить надежды на обещанное, казалось, именно ему, угощение в конце пути.

Пес забыл службу, конуру.

Миску не вспомнил.

И покатил со свадьбой невесть куда.

Давным-давно было.

Но живо припомнилось.

Доел колбасу и задремал.

Светло-коричневый карликовый пинчер, с острыми ушками – маленький Конек-Горбунок…

Вьется у ног хозяйки – высокой, тонкой девицы – словно бабочка, только что не липнет к элегантным брюкам.

Ее волосы тоже светло-коричневы и ноги – от шеи, у хозяйки, у собачки…

Не надо быть Ньютоном, догадаться, как притягивают мальчишек яблоки чужого сада – и нарядить туда Мухтара.

Пес придворно-вольный, на свободных харчах у деревенских калиток, работать ради хлеба насущного отвык.

И хозяйский сад сторожит спустя рукава.

Понуро волочит цепь. Лениво, может и через губу, полаивает на пацанов, идущих мимо.

От бессмысленности такой жизни часто поскуливает-подвывает: лапы и нос скучают по норам сусликов, шкура вспоминает теплые лужи песчаной дороги…

В ночи фосфоресцирующие стрелы собачьих глаз летят к окнам освещенного дома хозяйки.

Кладет морду на лапы – терпеливо ждать, отпустят на волю когда.