Лад – мировой закон, нечто вроде силы, свободно текущей сквозь мирозданье. Если он достигнут, вы открыты. И вам не мешают те, кто рядом. Наоборот, они начинают собираться вокруг вас и чувствуют себя уютно.

По большому счету, отладкой должен заниматься не тот, кто почитал умные книги и запомнил правила и приемы, а тот, кому есть чем поделиться. А поделиться можно только тем, что действительно тебе принадлежит и не может быть отнято даже за Той чертой…

Философы двадцатого века, начиная с Мартина Хайдеггера и кончая уже ушедшим Владимиром Бибихиным, посвятили немало часов раздумьям о том, что такое мир и как я с ним уживаюсь. Эта тема как-то включает в себя и отношения с так называемым «другим», что, в сущности, означает, что мы не можем жить поодиночке.

Если следовать традиции экзистенциальной философии, то эту книгу можно было бы назвать «Бытие и мир», в том русском значении слова «мир», которое означало общество. Однако я не готов к такой философичности, а книга моя посвящена прикладной психологии.

И в первую очередь, тому, как сделать счастливой свою жизнь в семье и успешной на предприятии, как, впрочем, и в любом деле, в которое вы входите. Безусловно, она также перекликается с античной Заботой о себе, как она существует со времен Сократа. В рамках Заботы о себе она предполагает самопознание и психологию, как науку о душе.

Выживание весьма занимает человечество. Искусство выживания даже преподается в школах, как основы безопасности жизнеобеспечения. Но мне кажется, эта тема не только далеко не раскрыта в своей полноте, но и не понята. В сущности, само понятие «выживание» мало занимало мыслителей человечества, поэтому им занимались так называемые практики, которые думали лишь о телесном выживании.

Если мы примем, что человек – это не тело, а воплотившаяся душа, то даже обеспечение выживания тела оказывается совсем не той задачей, какой мы его привычно считаем. Пока ты только тело, выживание должно быть обеспечено любой ценой. Однако жизнь человеческая показывает: случаются события, когда человек предпочитает расстаться с жизнью ради чести или близких.

Значит, тело – это не все и не самоцель, и мы это осознаем, когда жизнь ставит нас на излом. Именно поэтому я начал разговор о выживании с философов-экзистенциалистов – они пытались исследовать человека именно на таких изломах, когда обычное существование превращается в настоящую жизнь, которую они окрестили особенным словом «экзистенция».

Слово это, в сущности, бессмысленное, не более чем знак, но оно нужно было, чтобы указать на то, что наша жизнь двойственна: обычно мы живем, как обычно, но случаются мгновения, когда мы Живем! Я намеренно играю со словами, чтобы показать: словечко «экзистенция» было нужно, чтобы показать: обычная жизнь, возможно, и не жизнь совсем. Человек влачит ее ради тех мгновений, когда способен раскрыть свою истинную сущность.

Французам потребовалось создать искусственное слово, чтобы выразить эту мысль. В русском же языке лучше пойти другим путем и сохранить за теми мгновениями, когда ты хозяин своего существования, имя жизни. А вот остальное время влачения назвать выживанием. Живем мы редко, обычно же влачим существование, выживаем…

Мы любим сбегать мыслями от кошмарной действительности в счастливое детство. Любопытно, почему настоящее принято считать ужасным, а детство – счастливым? Действительно ли детство чем-то принципиальным отличается от взрослой жизни?

А если отличается, то чем? И если оно такое счастливое, то почему мы никогда не плачем горше, чем в детстве?

Первый ответ: с годами мы черствеем и перестаем чувствовать так ярко. И то, что могло расстроить нас в детстве, просто не пробивается сквозь коросту. Это возможный ответ, но ужасный. Ведь если мы невольно ощущаем детство счастливым, значит, став взрослыми, мы подвергаемся гораздо более тяжелым воздействиям, но даже они не вызывают у нас прежних чувств!

Как же сильно мы утратили эту способность! Кстати, а какую способность? Очевидно, душевную. Ведь это не телесные чувства вызывают в нас слезы. Значит, мы не просто утрачиваем способность плакать, мы утрачиваем саму душу, которой эта способность принадлежит. Она словно бы уходит вглубь, прячется от боли. И если еще способность всплакнуть как-то сохраняется, то уж рыдать нас почти ничто не может заставить…

И доказывает это не то, что детство отличается по воздействиям от взрослой жизни, а то, что с возрастом меняемся мы, и, наверное, наши души. Когда Христос говорил: «Станьте как дети», – думаю, он имел в виду именно эту душевную открытость.

Но есть и другой ответ: с возрастом меняются ценности. И дело не в том, что очерствела моя душа, а в том, что вызывавшие раньше рыдания воздействия теперь не имеют для нее значения. Она живет ради другого.

Если она живет ради другого, то, судя по частоте рыданий, посещающих меня, она вообще не живет, начиная с какого-то возраста! Даже если произошла смена ценностей, что выглядит очевидным, душевная подвижность все же ушла. Либо взрослая жизнь легче детской.

И это третий возможный ответ: детство вовсе не так радужно, как нам кажется, когда мы его забываем. Это взрослая оценка детства – считать его счастливым. Ценности и цели действительно меняются с возрастом. Хотя, если смотреть философски, вовсе не так всецело, как это кажется. Всего лишь добавляется какое-то количество забот. А в целом мы проносим главные цели своей жизни сквозь все возраста, потому что определяем их для себя еще до воплощения. И кому сужено биться за власть, тот бьется за нее с младенчества, кому нужна любовь, тот и страдает из-за нее, едва родившись.