Его веснушчатая физиономия лучилась довольством — до того приятно было вспомнить эту пусть небольшую, но всё же победу «Таймыра» над проклятыми империалистами. И неважно, что в роли империалистов выступала команда норвежского рыбачьего баркаса, и его шкипер, весь усыпанный, как и сам Гришка, веснушками, вряд ли годился в акулы капитала. Успех есть успех — а уж как потом матрос расписал этот «боевой поход» в письме домой, в родное село близ города Мурома Владимирской губернии! Письмо это начиналось длинным, на полстраницы, перечислением родни, которой следовало передать поклон; оставшиеся две с половиной страницы были заполнены обстоятельным описанием «морского сражения». На самом же деле баталия свелась к обмену сочной руганью на русском и норвежском языках да выломанным куском планширя. Повреждение было получено от того, что «Таймыр» навалился на норвежскую посудину левой скулой — в ответ на то, как оттуда зашвырнули на палубу ледокола протухшую треску.

— А что ж ему не скалиться-то? — неторопливо отозвался машинист. — Небось, за лов рыбы в наших водах без бумаги с разрешением штраф полагается. Да и сети у них конфисковали, а они немалых денег стоят. А этот рыжий непременно родственник шкипера с того баркаса, вон, как похож!

— Да все они тут на одно лицо. — хохотнул Семён. — Рыжие, вроде нашего Гришки, и бороды бреют не по-людски, так, что подбородки да щёки у всех голые. А моряки — ничего, дело знают, и водку хлестать горазды!

Веснушчатый подданный короля Хокона VII-го тем временем решил сменить гнев на милость — улыбнулся русским во все тридцать два жёлтых от табака зуба и призывно помахал в воздухе извлечённой из-под бушлата бутылкой с золотыми буквами на чёрной этикетке

— Выпить предлагает. — догадался Гришка. — Что у него там, кажись, ром? ДядьМирон, а ДядьМирон, может, я схожу?

— И думать не смей! — голос трюмного машиниста посуровел. — Или хочешь помполиту объяснительные строчить? Так ведь одними бумажками не обойдётся — вернёмся в Мурманск, нахлебаешься лиха…

Гришка и сам понимал, что сморозил глупость. Одно дело — моряк с торгового судна, тому и правда, не грех выпить с иностранным коллегой, который, как ни крути, такой же пролетарий. Но он-то, матрос второй статьи Григорий Сушков, которого товарищи по команде запросто называют Гришкой, несет службу на военном судне, и не просто на военном, а самого ГПУ. Тут уж не до интернациональных попоек — враз притянут к ответу. Пожалуй, ещё и в шпионы запишут, сейчас это быстро…

— ДядьМирон, а ДядьМирон? — спросил он. — Зачем мы вообще в этот Киркинес притащились, а? Шли бы прямо на Шпицберген, как назначено…

— Приказано — и притащились! — отозвался механик. — Тебя вот, рожу твою конопатую, спросить забыли. Конечно, надо было самому начальнику всех морских сил республики товарищу Муклевичу отбить срочную радиограмму одобряет ли матрос второй статьи Григорий Сушков, полученный приказ, или у него своё мнение на этот счёт имеется?

И сердито глянул на Гришку, который от такой отповеди немедленно стушевался.

Вообще-то вопрос конопатого матроса был не таким уж праздным. Ледокольный пароход «Таймыр», числящийся патрульно-сторожевым судном в составе Морпогранохраны, совершал рейс, не вполне соответствующий его статусу. Но что делать, если зима наступившего 1930-го года оказалась суровой, и граница плавучих льдов в районе архипелага Шпицберген, достигающая к апрелю максимума, на этот раз спустилась на полторы сотни миль к югу? И уж тем более, льдами была покрыты бухты Петунья и Мимер, на берегах которых притулился посёлок Пирамида, принадлежащий, как и расположенная неподалёку угольная шахта, тресту «Северолес».

Работали там шахтёры, которых доставляли на Шпицберген морем из Архангельска, а вот снабжение шло через норвежские порты — там «Северолес» закупал для своей фактории и горных разработок провизию и оборудование. Обычно судно, выполнявшее рейсы по снабжению приходило в ноябре, когда Ис-Фьорд был свободен ото льдов. Так должно было быть и в этот раз, однако в феврале в посёлке случился пожар, уничтоживший больше половины запасов продовольствия. Горнякам грозил голод, а свободных ледоколов, как назло, не нашлось ни у Убекосевера ни у «Комсеверпути», и пришлось спешным порядком арендовать у Морпогранохраны «Таймыр». Для этого пришлось укрыть пушки Лендера на его палубе дощатыми коробами, а зелёный вымпел Морпогранохраны сменить на красное полотнище флага СССР. Но уставные строгости в части контактов с иностранцами никуда не делись — и именно о них напоминал машинист бестолковому Гришке.

Над бухтой повис долгий, низкий рёв. «Таймырцы» обернулись — в гавань входил длинный серый крейсер. На кормовом флагштоке у него трепетало на ветру белое с красным крестом полотнище.

— Англичане! — дядя Мирон выдал заковыристое ругательство, которого не постеснялся бы и боцман старого парусного флота. — А этих-то кой чёрт сюда принёс?

Посудине его величества короля Георга Шестого ответил стоящий на бочке сторожевик — трижды квакнул сиреной, после чего с полубака выпалила пушка. Крейсер, соблюдая строгие правила военно-морского этикета, в свою очередь ударил в серое небо Заполярья салютационным залпом, в котором совершенно потонул ответный хлопок норвежской пушчонки.

— У тебя глаза молодые, Гришка. — сказал механик. — Ну-ка, глянь, как это корыто называется? Разберёшь?

Матрос стащил с головы ушанку, полагающуюся по зимнему времени вместо бескозырки, и приставил ладонь ко лбу.

– «Ка-ле-дон». — прочёл он по складам. — Какой-то «Каледон», дядьМирон!

— Не слыхал… — механик покачал головой. — Хотя, один чёрт — от этих англичан, как бы он и не назывались, всегда одни только неприятности проистекают….

— А может, его за нами следить прислали? — предположил Гришка. машинист поглядел на него с сожалением, словно на деревенского полудурка.