Елена стояла, не шевелясь, и только искалки в её руках вздрагивали, поворачиваясь из стороны в сторону. Я достаточно часто присутствовал на Татьяниных занятиях, и понимал, что сейчас она пытается уловить момент, когда обе проволочные «рамки» повернутся в одну сторону — и тогда надо будет сосредоточиться и попытаться уточнить направление. Это могло продолжаться достаточно долго, пока у «оператора» хватает душевных сил — или чем они там подпитывают свои способности? Мне вдруг пришло в голову, что я сейчас невольно помогаю Елене так же, как тогда, когда работал вместе с Татьяной, Марком и другими спецкурсантами, за исключением, разве что, некромантки и упырицы Нины. Им ведь совсем необязательно знать, что я рядом — одно моё присутствие оказывает на уровень их способностей усиливающее воздействие. Правда, когда «оператор» в курсе, что «усилитель» рядом, этот эффект проявляется гораздо ярче. Но тут уж — извини, дорогая, придётся как-то обойтись собственными силами. Тем более, что я понятия не имею, что именно ты ищешь (между прочим, без ведома Гоппиуса и Барченко), и для чего тебе это понадобилось…

Проволочки дрогнули и одновременно повернулись — теперь они указывали на ближний к двери стеллаж. Я чуть сместился так, чтобы видеть, какую из папок выберет Елена, и был сполна вознаграждён за свои старания. Она развязала тесёмки, наскоро просмотрела содержимое и, видимо осталась довольна, потому что отложила паку в сторону и снова обратилась к саквояжу. Шорох, металлический скрип, и в её руках возникло нечто вроде фотографического штатива-треноги для фотографического аппарата, только маленькая, не более полуметра в высоту. Вслед за штативом из саквояжа появился фотоаппарат, и я сразу узнал «лейку» — в чёрном шершавом корпусе, с деталями из полированной латуни. Шедевр германского приборостроения заряжавшийся, если мне не изменяла память, кассетами с тридцатипятимиллиметровой киноплёнкой. Потомок этой самой «лейки» стал — вернее, ещё станет, годика через три-четыре — прототипом для знаменитого ФЭДа, серийный выпуск предстоит наладить в макаренковской коммуне имени Дзержинского. У меня в детстве был такой фотоаппарат, ещё довоенного выпуска, достался мне от отца.

Но откуда «лейка» у Елены? Подобная аппаратура в СССР хотя и не считается чем-то экзотическим и недоступным, но стоит недёшево, а особой страсти к фотографии я у своей пассии что-то не замечал. Значит, выдали? Тогда сразу возникает вопрос: кто же это у нас такой щедрый?

«Психологиня» тем временем прикрутила «лейку» к штативу и извлекла из саквояжа ещё одно приспособление в виде небольшого раструба на короткой ручке, обклеенного изнутри фольгой. Я глазам своим не поверил — в руках у Елены была фотовспышка, причём не знакомая по старой кинохронике «полочка», на которой воспламенялся порошок магния, а новомодный «флэш-ган» или «фотоколба», ещё одно немецкое изобретение, подхваченное американцами. Здесь в качестве источника света использовалась электрическая лампочка, заполненная смятой магниевой фольгой и кислородом. При подаче тока на нить накаливания, фольга вспыхивала и давала ослепительную вспышку — причём без неприятных побочных эффектов вроде громкого хлопка и клубов вонючего магниевого дыма, так и норовящего осесть на одежде в виде белёсого налёта.

Это, между прочим, тоже весьма необычно — «флэш-ганы», запущенные в производство всего два-три года назад, даже в Европе были изрядной редкостью, а уж встретить их в СССР… Да, похоже, у Елены свет-Андреевны действительно очень серьёзные покровители, раз они в состоянии обеспечивать свою агентессу её таким продвинутым оборудованием!

Пока я размышлял на эту тему, женщина закончила возиться с оборудованием, подложила взятый из папки лист под объектив, приникла к видоискателю и… я чуть запоздал зажмуриться, когда фотоколба полыхнула ослепительным магниево-белым светом. В результате на некоторое время я ослеп — перед глазами плавали чёрные и красные круги, и я попятился от двери. Елена же времени не теряла: в щели снова полыхнуло, потом ещё и ещё — успевай только менять фотоколбы и доставать из папки новые листки.

Я насчитал одиннадцать вспышек и, когда очередная пауза затянулась, вернулся на свой наблюдательный пункт. Елена уже собиралась уходить. Спрятала в саквояж фотохозяйство, собрала и пересчитала использованные фотоколбы, вернула на место папку. Потом осмотрелась — не оставила ли следов? — и направилась к двери. Я бесшумно метнулся к своему убежищу за пожарным ящиком — не хватало ещё попасться напоследок! Но, видимо, её глазам тоже изрядно досталось от дюжины вспышек подряд, и вряд ли она различала что-нибудь даже в свете своего фонарика. Во всяком случае, теперь Елена передвигалась куда медленнее и осторожнее, чуть ли не на ощупь. Я задержал дыхание — сердце билось гулко и часто, так, что я даже испугался на миг, что она услышит его пульс. Но нет, шаги удалялись, уже пропали последние отсветы на стенах коридора. Я перевёл дыхание, медленно — очень медленно! — досчитал до ста, и пошёл к двери гоппиусовского «архива», нашаривая в кармане отмычки. Жизнь становилась всё интереснее и интереснее.

— Боюсь, Александр Васильевич, вы не совсем верно оцениваете то, что произошло с доктором Либенфельсом.

Барченко сумрачно глянул на меня поверх очков.

Меня вызвали в лабораторный флигель на следующее утро, сразу после завтрака. На этот раз беседа состоялась не в кабинете Барченко, а в помещении побольше, куда вела дверь в самом торце коридора. В моё время его назвали бы «комнатой для брифингов» — из мебели здесь имелся только большой стол посредине, окружённый стульями, да школьная доска на стене — с узкой полочкой, на которой сиротливо притулился кусочек мела.

— Что вы имеете в виду… э-э-э… Андрей, кажется?

— Алексей, с вашего позволения. А что я имею в виду… Вы же, если я правильно понял, полагаете, что Либенфельс погиб из-за того, что не сумел удержать контроль над зо… «мертвяками»?

«Мертвяки» — так теперь мы называли либенфельсовых зомби. Попытки приучить собеседников к более привычному (для меня, во всяком случае) термину разбились о глухую стену непонимания. Удивительно, но из руководителей проекта о зомби и гаитянском вуду знал только Барченко — да и то, самую малость.

— Да, эти твари вышли из повиновения и задушили его. — согласился Гоппиус. Он сидел на другом конце стола и прихлёбывал мелкими глотками чай из стакана в жёлтом латунном подстаканнике. — Вы же сами пишете в своём отчёте…

Он отставил стакан в сторону и пододвинул к себе папку.

— Вот: «когда мы увидели доктора Либенфельса, он полулежал на мертвеце, помещённом на экспериментальный стол, причём этот мертвец обеими руками сжимал ему гортань, что, вероятно, и послужило…»

– …причиной смерти, да. — я не дал ему закончить. — Благодарю что напомнили, Евгений Евгеньевич, но на память пока не жалуюсь. Я, собственно, о другом. Если вы внимательно изучите мой отчёт, то узнаете, что первые два «мертвяка» встретили нас в зале перед лабораторией.