– С днем рождения, принцесса! – Папочка поцеловал меня в макушку, пока мама обнимала за плечи.

Он протянул мне синий бархатный футляр. Когда гости оставили нас одних, я наконец его открыла. В нем лежала цепочка с моим именем, искусно выполненным в золоте с мелкими бриллиантами тонкой огранки. Изящно и просто – как я люблю.

– Она прекрасна, папочка.

– Под стать тебе.

Папа достал цепочку и помог застегнуть ее, пока мама любовалась нами блестящими от слез глазами.

– Ты такая красивая и такая взрослая, ?? ??????.

– Будь счастлива, принцесса, а мы сделаем для этого все возможное, – сказал папа и, бросив на маму взгляд, понятный лишь им двоим, ушел.

– Сегодня вечером нам нужно кое-что обсудить, моя дорогая. – Мама убрала выбившуюся прядь моих непослушных волос за ухо и поглаживала щеку, оставляя после себя тепло нежного прикосновения.

– Что? – спросила я, взволнованная после ее слов.

– Потом. Сейчас развлекайся, ведь это твой праздник. – Она поцеловала меня на прощание и ушла.

Но мое одиночество длилось недолго, потому что кто-то вдруг обнял меня за талию. Семилетний Люцио вытянулся не по возрасту, но был все еще немного хиловат, отчего сильно расстраивался, ведь будущий Капо должен быть «сильным и смелым, как настоящий супергерой». Замечу, он имел в виду отца, а не Кларка Кента. Люцио подарил мне сделанный своими руками черничный кекс, украшенный ягодами в форме сердца, поцеловал в щечку и убежал к своим кузенам, поджидающим его в стороне. Он молчалив и скромен, и да, печет невероятные кексы.

Отложив выпечку на стол с подарками, я собралась подойти к кузине Оливии, но чья-то рука остановила меня и потянула назад. Я обернулась, и от шока глаза полезли на лоб. Безусловно, вечеринка в честь дня рождения дочери Капо была важным событием для членов Каморры, но я не предполагала, что и он будет здесь.

Данте Кастеллано собственной персоной стоял передо мной в сером костюме в цвет своих глаз. Он высокий, слишком высокий для моих пяти с небольшим футов[2], поэтому мне пришлось запрокинуть голову, чтобы рассмотреть его. Двухдневная щетина покрывала щеки, ни одна прядь не смела выбиться из укладки. Как обычно, он слишком серьезен и холоден: нетрудно догадаться, что прийти на вечеринку его заставили.

Данте старше меня на три года, и если в детстве мы еще дружили, то после того, как в тринадцать лет состоялось его посвящение в Каморру, он перестал со мной разговаривать и теперь, приходя к нам домой с отцом, не обращал на меня внимания. В последнее время я и вовсе не видела его в особняке, да и на тех мероприятиях, где нам удавалось пересекаться, мы ни словом не обмолвились. Так что да, я была удивлена его появлением. А еще смущена, и чувствовала, как ярко-красный румянец начал заливать щеки. Данте на моем празднике. Еще и прикасается ко мне.

О. Боже. Мой!

В этого не самого разговорчивого мальчика я влюбилась в свои пять, в семь уже знала, что при первой возможности мы поженимся. В десять я стала делать о нем первые записи в дневнике, а в пятнадцать – окончательно потеряла голову. Данте был центром моего внимания, детской влюбленностью, которая с годами лишь усиливалась, и сейчас, стоя перед ним, таким красивым и повзрослевшим, ноги подкашивались, а сердце вдруг остановилось. Казалось, жизнь во мне едва теплится, но превратить свой день рождения в похоронный обед было бы глупо, поэтому я собралась с мыслями и улыбнулась настолько обаятельно, насколько умела.

– Привет.

Мой голос дрожал, выдавая нервозность и смущение. Данте, конечно, не мог этого не заметить. Он ухмыльнулся, отчего его губа вздернулась. Данте Кастеллано улыбнулся! Да еще и мне!

Святые угодники!

Такого давненько не было, и я даже забыла, каким может быть его лицо, когда он расслаблен.

Данте красив и обаятелен. На различных светских мероприятиях, куда меня брали родители, я много раз слышала, как девушки о нем говорили. Он был популярен, но, конечно, ни о каких романах не могло идти и речи. Однако периодически его видели на обложках модных журналов и желтой прессы в компании одной или нескольких девушек, выходящими из какого-нибудь клуба или ресторана. На этих фотографиях никогда не было одних и тех же лиц, они сменялись с каждым номером. А сейчас он был здесь, на моем празднике, стоял напротив и прикасался ко мне. Его большой палец поглаживал мое запястье, словно не замечая этого. Приятно. Я боролась с собой, чтобы не закрыть глаза от удовольствия, особенно когда Данте притянул меня к себе. Теперь между нами считаные дюймы[3]. Хоть ничего и не нарушало границ приличия, этого было достаточно, чтобы люди заметили и начали шептаться.

Его серые глаза устремлены на меня, но он молчал и не произносил ни звука. Он достал из кармана брюк какой-то предмет, блестящий под светом ламп. Краем глаза я заметила, как гости смотрят, нет, пялятся на нас. Родители тоже смотрели из-за угла. Папа, судя по сощуренным глазам, был слегка напряжен, но никаких действий не предпринимал, только наблюдал за нами ястребиным взглядом.

Чье-то холодное прикосновение к коже вернуло меня к Данте, который все так же молча смотрел на меня с самоуверенной ухмылкой на лице. Раздражающий… и безумно красивый.