Но я смотрела в его лицо, и видела в глазах напротив отражение звёзд, а под ними — что-то внимательное и печальное, и я сказала:

— Я ничего не хочу.

Я не знаю, когда это случилось.

Я любила свою работу, любила своё дело, любила горгулий, в конце концов, любила свой Род, — но в какой-то момент это как будто… перестало быть важным. Что-то внутри погасло, и осталась инерция, и она катила меня, тянула, несла вперёд.

Я справлялась. Я всегда, по правде говоря, справлялась. Я умела заставить себя сделать всё необходимое, и нет, я не была несчастна, я не наматывала сопли на кулак, не страдала, не ныла и не жаловалась. А что всё, кроме необходимого, меркло — так когда этого «всего» было хоть сколько-нибудь много?

Где-то там, впереди, было хорошее: что-то другое, манящее и замечательное. Когда-нибудь я окажусь там, и у меня появится… что-нибудь. Не знаю, что. Я забыла, что.

— Я никогда не была в отпуске, — шёпотом сказала я и закурила.

Ёши не перебивал, — он вообще умел не столько даже слушать, сколько не мешать говорить.

— Я никогда не была в отпуске, и это надо говорить с гордостью. Я хороша. Я незаменима.

А ещё я всегда рано встаю, у меня в идеальном состоянии картотека и все счета, я в отличных отношениях со своими предками, я знаю всё или почти всё о состоянии островного хозяйства, я бегаю дважды в неделю, вне зависимости от погодных условий, а ещё правильно питаюсь — строго по дневнику с расчётом калорий, который я веду уже третий год, с того самого неприятного ноября, когда я почему-то бесконечно падала в обмороки. Словом, я молодец, и у меня замечательная жизнь.

Но стоило вдруг выйти замуж, как выяснилось, что меня достаточно поманить капелькой тепла и ничего не значащим разговором о звёздах, чтобы всё это стало пустым, душным дымом, в котором гаснут звуки.

Он спросил меня — чего я хочу. Ещё тогда, после праздника, когда я помирала от температуры и ненавидела всё живое. Это было две недели назад, и две недели вопрос крутился у меня в голове назойливо гудящей мерзкой мухой. Я гоняла её туда-сюда, она жужжала всё громче, я пыталась пристукнуть её полотенцем, муха металась и гулко билась об стенки черепа, а ответа всё не было.

И вчера я сказала: ничего.

Я просто ничего не хочу. Я разучилась. Я так много хотела вещей, которые нужно было отложить, запинать под кровать, утрамбовать и, желательно, забыть, — что больше не хочу хотеть.

Почему-то это было ужасно стыдно.

И вот сегодня, поймав себя на дурацкой, беспричинной ревности к людям, которых я видела всего-то второй раз в жизни и которые решительно ни в чём не были передо мной виноваты, я вдруг поняла, почему.

Потому что каких-то вещей мне всё-таки хотелось. Например, чтобы бабушка обняла меня так, как она обнимала сегодня Метте, а та, дурочка, отбивалась и уворачивалась. Или уткнуться, как Ханне, в пропахшее целительскими чарами цветочное платье, зарыться носом в пышный воротник и стоять так. Или спрятаться за широкую спину отца, которого никто не гонит из колдунов, как позорную собаку, и которого не приходится потом сперва опознавать в плохо сохранном трупе, а потом — хоронить в каменном скворечнике вдали от родового склепа.

Или иметь право, как Ливи, смертельно обидеться на маму и никогда больше ей не звонить.

В общем, мне хотелось разных глупостей. И нужно было, как всегда, взять себя в руки и справиться, — потому что уж что-что, а справляться я всегда умела, — но одна эта мысль вызывала, как выдуманная беременность, мерзкую тошноту.

Медлительный голем выключил наконец горелку и принялся механически расставлять креманки по подносу. Крем-брюле призывно мерцало плотной карамельной корочкой. Из коридора доносились неразборчивые голоса и чей-то смех; задерживаться на кухне больше не было оправданий, и я, покривлявшись в зеркальную поверхность начищенного металлического полотна над кухонными столами, натянула на лицо гостеприимную улыбку.

В белой столовой пили чай и обсуждали каких-то незнакомых мне людей. Бабушка цвела, размягчённая и счастливая. Марек вдумчиво катал по столу яблоко.

— Здесь так красиво! — восхищалась Метте. — И все такие приветливые! Мы уже познакомились с ребятами из университета, они показали и аллею с головами, и корпуса, и башенки, и амфитеатр. По словам требования невысокие, но вот математика…

Она всё болтала и болтала, и выходило, что девочки приехали в город готовиться к поступлению и посещали теперь курсы, готовились к экзаменам и определялись с профилем. Бабушка живо интересовалась впечатлениями, а Ханне так и сидела, зажатая и дёрганая, и только вяло улыбалась.

— …склоняюсь к инженерии, — жизнерадостно говорила Метте, которая только что призналась в проблемах с математикой уровня курсов для поступающих. — К тому же, дар Рода…

— Пенелопочка могла бы помочь тебе готовиться, — щедро предложила бабушка.

Метте просияла и бросила на меня умоляющий взгляд. Я кисло улыбнулась и отговорилась занятостью, — а она, кажется, даже не расстроилась.

— Так жаль Матеуша, — вдруг сказала она, когда голем принялся собирать креманки из-под крем-брюле. — Хищное утро! Подумать только!..

— Это не застольная тема, — мягко укорила Кирстен.

И завела речь про падающие звёзды и то, что умельцы Рода рассчитали по высоте волн место, куда упал метеорит в январе, и как только сойдёт лёд — постараются поднять его со дна. Бабушка кивала и улыбалась, а я вдруг разглядела на её лице тонкую, затаённую тоску.

— От имени Шестой Волчьей Советницы Летлимы Маро Киремалы я выражаю сожаление, что официальные представители Рода Маркелава и интересов обвиняемого отклонили предложение о протокольной сделке со следствием. В связи с поступившим в Службу отказом от сотрудничества Волчья Служба вынуждена повторить выдвинутые ранее требования, включая, но не ограничиваясь, пункт первый…