Густав успел к этому моменту отпустить меня, чтобы мы могли спокойно разговаривать с Радеком. Я врезал ему ребром ладони под кадык, затем схватил шофёра и приложил его башкой об руль.

Радек страшно побледнел, дёрнул дверцу машины со свой стороны и выскочил наружу.

Я спокойно вышел из авто. Коминтерновец быстро взял себя в руки. Он перестал паниковать, остановился и замер, насмешливо глядя на меня.

— Ну что, всё ещё хочешь меня арестовать?

— Скорее пристрелить.

— Тогда чего ждёшь? Твой револьвер у Густава, возьми его, а я подожду. Кстати, у меня нет оружия, если не считать ножа. Но я не собираюсь облегчать тебе участь: нож останется в кармане. Не тяни резину, Быстров. Бери револьвер и стреляй.

— Ты скотина, Радек! Ты спокойно идёшь по трупам вперёд.

— У меня хотя бы есть благородная цель, Быстров! А у тебя нет ничего, кроме работы. Неужели тебе так нравится копаться в человеческом дерьме?

— Хватит пафоса! Сейчас твои подельники очухаются, и мы поедем на Петровку.

Глаза дежурного превратились в два блюдца, когда он увидел, кого я притащил и велел запереть в камеру.

Я знал, что этот раунд будет проигран, что Радек прав, когда говорил о доказательствах, но уже не мог остановиться. Этот фарш назад не провернёшь.

Как только за троицей захлопнулись двери камер, я вернулся в свой кабинет и опустился на стул. На душе было скверно.

Уже вторые сутки на ногах без сна, я давно не ел, устал как собака, а впереди маячили сплошные проблемы. Даром арест Радека не пройдёт. Непременно будут последствия.

Плевать!

Я услышал чьи-то быстрые шаги по коридору, кто-то подошёл к дверям кабинета.

Ну вот… Началось.

— Быстров, ядрёна корень! Ты чего творишь, а? — Никогда прежде мне не доводилось видеть Трепалова таким разъярённым.

Не давая мне раскрыть рот, он продолжил:

— Я ушам не поверил, когда мне сообщили, кого ты закрыл! Ты хоть понимаешь, что натворил?

— Радек — убийца. По его приказу меня хотели убить, это его подручный зарезал Гайдо с любовником.

— Это он сам тебе сказал? — уже гораздо спокойней спросил Трепалов.

— Да, сам, где-то час назад.

— И, конечно, собственноручно подписал признание, когда ты припёр его к стенке кучей доказательств? — теперь в его голосе сквозила злая ирония.

— Максимыч, у меня на Радека нет ничего, кроме его слов. Только он не станет давать против себя показания.

Я рассказал Трепалову, как всё было. Выслушав меня, он раздражённо ударил кулаком по столу.

— Будь на твоём месте, кто-то другой, в жизни бы не поверил!

— Я сказал чистую правду, Максимыч.

— Верю, — вздохнул он. — Тебе я верю как самому себе. До нас доходили слухи, что наверху не всё спокойно, но чтобы всё было настолько плохо…

— Идёт борьба за власть. Владимир Ильич серьёзно болен, его дни сочтены, — я не стал озвучивать, что Ленин умрёт в 1924-м году.

Медицина, что советская, что иностранная (а к нему приглашали зарубежных светил первой величины), окажется бессильной.

— Но-но! — вспыхнул Трепалов. — Говори, да не заговаривайся, Быстров! Где ты таких контрреволюционных речей успел наслушаться?

— Я — не дурак, умею сложить один плюс один. Да вы и сами только что сообщили, что в верхах идёт грызня за власть. Товарищ Троцкий тянет одеяло в одну сторону, товарищ Сталин в другую.

— Только нам с тобой от этого не легче, Жора! Мне пришлось доложить Феликсу Эдмундовичу про то, что ты задержал секретаря Коминтерна. В общем, если против Радека действительно нет ничего, тебе придётся отпустить его и извиниться! Причём лично!

— Можете выпустить Радека, но извиняться я не буду.

— Будешь, Жора!

— Не буду! Я лучше застрелюсь! — упрямо замотал головой я.

После всего, что произошло… Вот уж нет!

— Тогда иди и стреляйся как беременная гимназистка! Только кто будет работать? — заорал начальник.

— Незаменимых людей у нас нет.

— Дурак ты, Георгий Олегович! Как есть дурак! — Трепалов вскочил со стула, ожёг меня гневным взглядом и вышел из кабинета.

Я обхватил голову руками и уставился невидящим взором в окно.

Меня охватило ощущение страшной усталости, было всё равно, что со мной будет: выгонят из угрозыска, из комсомола, а то и посадят за превышение полномочий. Чему быть, того не миновать.