– Вы журналист?!
– с пафосом спросил он.
– Вы сегодня могли бы очень помочь человеку!

– Я даже друзьям не всегда могу помочь, - приветливо отозвался журналист, еще не остывший от статьи.

Блондин чуть оторопел и сразу ушел в защиту.

– У много путешествующих много знакомых, но мало друзей, наставительно произнес он.

– Экспромт или цитата?
– лениво, но заинтересованно спросил журналист и приподнялся, опершись на локоть.

Блондин явно заводил знакомство. Он перестал сутулиться и, кажется, стал чуть толще.

– Это Сенека, - высокомерно сказал он.
– Слыхали о таком?

– Где уж нам, - податливо отказалась скромная пресса.
– Нас времена пожара Рима не волнуют, мы про отвагу на пожаре вчера в Марьиной Роще.

– Нет, серьезно, - обманутый миролюбием его тона, блондин соглашался на ничью.
– Вы сейчас чем-нибудь заняты?

– Вырабатываю мировоззрение, - устало сказал журналист и откинулся на подушку.
– Друзья говорят, у меня мировоззрения нет. А без него писать все равно, что крутить фильм через объектив из осколков. Вот я и работаю над собой...
– Он прищурился на блондина и добавил: - В этом направлении.

Вошла горничная с бельем и, как флаг, взметнула над диваном простыню. Журналист повернул голову.

– Томочка, - сказал он ласково, - у вас мировоззрение есть?

Пухлая Томочка, не прекращая взбивать подушку, польщенно хмыкнула:

– Что я - кассирша, что ли?

Блондин, вторично сраженный за последние полчаса, посмотрел на журналиста преданными глазами.

– Какие вы все уверенные, - сказал он.

– Не обобщай и не обобщен будешь, - победительно сказал тридцатилетний газетный волк.

Я вышел в коридор - полутемный, но с коврами, и сел в продавленное кресло. Странная штука - когда-то приучить и теперь постоянно чувствовать себя в этой жизни сторонним наблюдателем, очевидцем, по необходимости статистом, но никогда не более. А сигарета кончилась, и тлеющий огонь уже раздирал стружки табака у самых пальцев. На этаже перестали хлопать двери, кто-то кинул телефонную трубку, и из соседнего номера прорезался портвейный диалог двух зеленых колосящихся мужчин.

– Я ей прямо заявил - да или нет, а она смеется.

– Приготовишка!
– сказал второй.

Хоть эти не обманули моих ожиданий.

Когда я вернулся в номер, журналист сидел на кровати, надевая туфли, и был весь внимание. Блондин спешил, глотая куски слов:

– А у многих записано такое, что они с удовольствием бы отказались...

Он знакомо улыбнулся мне и сказал:

– Я работаю в институте нервной патологии. Если вы не возражаете...

– Нет, нет, - перебил журналист, - никто не возражает.
– Что-то напористое появилось в нем мгновенно, без всякого перехода от иронической отдохновенной расслабленности десять минут назад.

Я пожал плечами, а журналист уже бросил: "Идемте", и блондин, еще раз улыбнувшись мне, покорно вышел следом.

Старик, зараженный их непонятной горячкой, натягивал сапоги и сопел. Я постоял, закурил, невидяще глядя в окно, и, не раздеваясь, прилег на кровать. Сигарета показалась мне очень вкусной. Надо было всю выкурить ее лежа, подумал я.

С полчаса я пролежал в полусне, думая о проектном бюро, куда мне завтра предстояло вернуться, о своих ненужных приятелях, о пожилом сотруднике с нарукавниками - он сидел за соседним столом, и у него была папка переписки с красной карандашной надписью "К ответу!", а то место, где спина теряет свое название, гораздо шире и подвижнее, чем плечи; и о душном коридоре, где все с утра до вечера с отвращением, через силу курили и где дымились, не рождая огня, служебные микрострасти.

– У меня просто никак не доходят руки, - входя, громко говорил журналист, полуобернувшись к идущему сзади блондину, - а надо об этом писать и писать. У меня, знаешь, был странный случай...

Они уже на ты, машинально отметил я.

– Я выходил из кино с приятелем, ему лет сорок, здоровяк, веселый мужик. И вдруг я подумал: а вот Илюшка завтра умрет, а все останется по-прежнему, я с кем-то другим стану так же разговаривать. Ну, думаю, черт побери, отогнал от себя эту мысль почти силой, а утром позвонили, что Илья ночью умер от разрыва сердца. Ты знаешь, у меня шрам остался, будто я виноват...

– Видите ли...
– очень серьезно и медленно сказал блондин.

Он не мог, как этот бродяга-журналист, через час после знакомства перейти на ты или сказать "Кури, старик!", подвигая собеседнику его же сигареты.

Они оба закурили, и блондин опять очень спокойно и медленно сказал:

– Видите ли, я с удовольствием поговорю с вами об этом завтра, он вот-вот придет, и я очень волнуюсь. Вы должны меня понять...

В дверь постучали. Блондин вскочил, по-школярски выхватив изо рта сигарету. Журналист хрипло крикнул "Войдите!" Старик уперся руками в колени и наклонился вперед.