Глава 0. Когда твоя бабушка чудна
г. Муром, 1999 год
Бабушку Максима все считали чудачкой. Мать потому что та рассказывает ему «всякие дурацкие сказки»; отец за то, что уже в зрелом возрасте она внезапно увлеклась рисованием; соседки за образованность и нелюбовь к сплетням; случайные прохожие – за изящные старомодные шляпки и сшитые на заказ платья, в которых Люция Аркадьевна выглядела настоящей леди. Словом, причины имелись, но все они, по мнению двенадцатилетнего Макса, были откровенно идиотскими или ошибочными. Что такого чудаческого в человеке, который занимается любимым делом, не говорит ни о ком гадостей и носит красивые вещи?
Правда, картины бабушка и впрямь рисовала причудливые. На первый взгляд, люди на них казались вышедшими из-под кисти ученика начальной школы – с их неправильными овальными лицами, слишком маленькими или чрезмерно большими глазами и губами, плоским носом и почти полным отсутствием теней. Но чтобы угадать, с кого писался персонаж, достаточно было увидеть оригинал хотя бы единожды. Несмотря на кажущуюся простоватость, героев узнавали чуть ли не с первого взгляда, и Максим не раз слышал восклицания вроде:
– О, это же наша Семёновна!
Ещё одной отличительной чертой бабушкиных работ были загадочные ореолы всевозможных оттенков. Они переходили из сюжета в сюжет и придавали картинам особую атмосферу – солнечности, отрешённости, безнадёжности, скверны… Ореолы окружали изображённых людей и расползались в стороны – соприкасаясь друг с другом, словно щупальца осьминога или переплетённые ладони. Потому полотна нередко производили двойственное впечатление: персонажи могли улыбаться и выглядеть добрыми, а грязные цвета их ореолов вызывать отторжение.
Учительница Максима, Людмила Андреевна, водившая их класс на выставку в историко-художественный музей, долго разглядывала каждую картину и в конце похвалила Люцию Аркадьевну, назвав её тонко чувствующим человеком, а этот стиль рисования наивным.
А вот маме Максима, Марине Николаевне, работы не нравились – в одной из семейных бесед она заявила, что они «примитивны». И хотя бабушка ничуть не обиделась, даже согласилась, да и в книге про живопись Максиму попадался термин «примитивизм», но слово показалось ему холодным и колючим, и даже в мыслях он никогда не называл им бабушкины картины.
Что же касается «дурацких сказок»… Их не было. Зато у них с бабушкой имелась общая тайна, о которой Максим не рассказывал родителям. Нет, несколько раз пробовал подступиться с разговором, но те реагировали на «затравочные» вопросы с таким неприкрытым сарказмом, что ему быстро надоели эти попытки. Потому-то, когда мать дозналась об их секрете и обозвала его «дурацкими фантазиями заигравшейся в детство старухи», Максим рассердился и возразил, что бабушка, в отличие от неё, никогда не врёт. В конце привёл свежайший пример её лжи, хлопнул дверью и заперся в своей комнате.
Стоял субботний майский день – тот самый день, когда он последний раз видел бабушку. Но в ту минуту, раздосадованный, садясь за стол с книгой в руках, Максим этого ещё не знал. Некоторое время он читал, постепенно успокаиваясь, и вскоре так увлёкся приключенческим романом, что ни за что не оторвался бы, если бы в тихом шёпоте за стеной не расслышал бабулино имя. Нахмурившись, отложил книгу и насторожился. Слухом Макс отличался отменным, почти звериным, поэтому без труда разобрал возмущённые слова матери:
– Пойми, Тимур! Твоя мать мне даже нравится! Но ты слышал его сегодня? Слышал?! Я уверена, это её влияние! Мало того что она рассказывает Максу байки о волшебных невидимых домах и несуществующей сестре-близнеце, так ещё и настраивает его против нас! Ты считаешь нормальным, что она выставляет нас лжецами в глазах ребёнка?
– Не городи ерунды. При чём здесь мать? Думаешь, нужно много ума, чтобы вычислить твоё враньё? Он уже достаточно взрослый, чтобы понять, что ты сейчас сильно устаёшь и по вечерам хочешь отдыхать. А ты зачем-то придумала, что тебе дали на дом проект. Запираешься в комнате, смотришь телевизор и хихикаешь. Сама виновата.
На несколько секунд наступило затишье – до Максима доносилось лишь недовольное сопение матери, не желающей признавать правоту отца, но вынужденной это сделать. Наконец она скрипнула зубами и неохотно выдавила:
– Ну ладно. Допустим, ты прав, и он сам догадался. Но это не отменяет того, что Люция Аркадьевна вешает ему на уши лапшу про невидимые дома и исчезнувшую сестру-близнеца. Ты говорил с ней? Что она сказала?
– Показала свидетельство о рождении сестры, – хмуро буркнул отец. – Рассказала кое-что. Её звали Владилена, и она исчезла в 42-году, когда им было по десять лет. В 45-м закончилась война и стало известно, что их родители не вернутся, поэтому мать удочерила тётка. Позже они переехали в другой район города, и знакомых, которые знали бы о сестре, не осталось. А в 55-м, за несколько лет до моего рождения, тётка умерла. Своих детей у неё не было, вот и вышло, что не осталось совсем никого, кто подтвердил бы мамины слова. Но сестра была. Это точно.