Пришла Маринка:

– Ну мам! Мы так хорошо играли!

– Умываться и в постель!

Первый день с новыми соседями кончился.

Потянулись долгие дни. Первого ноября начались дожди. Странен осенний дождь в Германии: он не хлещет струями, не падает с неба дождинками; он оседает на лице, одежде, на ветках и листьях деревьев. Вроде и нет его, а кругом всё мокро.

Но Кляйны всё равно ходили гулять. Сырость придавала воздуху особую резкость, острее чувствовались запахи опавших листьев. Часа три ходили в поисках вчерашних красных дубов и клёнов. Не могли вспомнить, где свернули с дороги. Зато в самом дальнем углу лагеря увидели огромную кедровую сосну. Высоко, высоко вознесла она в небо хвойные ветки. От этих высоченных деревьев и небо казалось высоким.

– Такая маленькая территория, а вот тебе и дубы, и клёны, и берёзы, и кедр, и барбарис, и какие-то кустарники.

Вернувшись в третий дом, встретили в коридоре старшего хаусмайстера, который чаёвничал на сон грядущий с уборщицей (оказывается, это его жена). Володька спросил, специально ли для эмигрантов построен этот лагерь.

– Нет, раньше это был военный городок голландского контингента войск НАТО. Разве вы не видели ангары, где стояла их техника.

– Нет, туда мы ещё не добрались.

Наконец, пятое число. Сегодня у брата с сестрой тест. Термн на одиннадцать часов тридцать минут, в доме номер двадцать четыре.

Пришли заранее, но, конечно, раньше срока их не вызвали. В кабинете сидел довольно молодой чиновник с яйцеобразной лысой головой. Он профессионально улыбался, то есть холодно и очень любезно.

Завязав с Кляйнами какой-то разговор, он убедился, что они его понимают, и отвечают по делу на достаточно правильном немецком языке.

– Вы в своей анкете написали, что в Баварии живёт ваша тётя, и…

– Четыре двоюродных брата, – подсказал Володька.

– Да. Только запомните: у нас нет двоюродных братьев и сестёр, у нас есть кузены и кузины. Вы выразили желание получить место жительства рядом с ними в Фюрстенфельдбрюке. Вы знаете, чем известен этот городок?

– Конечно. Там произошла трагедия с израильскими спортсменами во время Мюнхенской олимпиады. Но мы хотим туда не из-за этого. Там живёт единственный близкий нам в Германии человек – наша тётя.

– И сколько же лет вашей тёте?

– Семьдесят.

– Во-первых, тётя в Германии не считается близким родственником, во-вторых, не стыдно ли вам ждать помощи от тёти, которой семьдесят лет?

– Мы не ждём помощи, мы хотим…

– Понятно, чего вы хотите. Так вот что я вам могу сказать. Четвёртый параграф вы получите, тут сомнений нет, а к тёте мы вас не отправим.

– А куда?

– Это мы решим позже. Следующий термн у вас девятнадцатого ноября в четырнадцать часов. Тогда вы получите окончательное решение, в какую землю вас направят.

– Что же так долго!? Что мы будем делать целых две недели!? – Владимир прекрасно знал, что напрасно выражает недовольство. Но вырвалось.

Они в этом лагере неделю, которая кажется уже вечностью. И вот ещё две недели до решения куда их отправят!

Вышли подавленные.

– Чую я, фрау Линдер тешится моя, – сказала Алиса.

– Ты думаешь?

– Подозреваю. Здесь люди живут по пять, максимум десять дней, а мы три недели! Что мы ей не понравились, это однозначно. Хотя подозрение не есть уверенность.

– Пойдём уж пообедаем заодно.

Вахтенный Цербер ругала женщину, прошедшую, якобы не погасив талончика. Видно от природы бранчливая старушка.

После обеда пошли домой.

– Ты идиот! – услышали они, подходя к своей двери. – Давай сюда эту гадость! Ты сядешь! Ты надолго сядешь! – кричала Валентина. – Мало ты мне нервов дома помотал!

– Тихо! Эти идут! – видимо Николай услышал цоканье Алисиных каблучков.

Шпехты были в сборе.

– Ну так вот, – сказала Валентина, мгновенно переменив тон, – в субботу приедет мама.

– Одна? – также, как ни в чём не бывало, осведомился Генка.

– Ещё дядя Антон и тётя Элла с Рудиком и Любой, дядя Егор и тётя Фрида с детьми, не знаю только с Кларой или Костиком.

Алиса легла на кровать и стала читать Пушкина. Володька, сидя в Rollstuhl, смотрел в окно. Вдоль забора тянулись вереницы лагерных жителей: налево – порожняком, обратно с оттягивающими руки пакетами. Рядом с лагерем был расположен небольшой городок, в магазинах которого переселенцы спешили оставить деньги, заработанные в России, Казахстане, Киргизии. Из окна была видна окраина городка. Когда окно бывало открыто для проветривания, оттуда доносились петушиные крики. А на лугу перед крайним домом обыкновенно пасся жеребёнок и белый пони. Домик был похож на Володькин дом в Сибири, только он на одного хозяина, а не на два. На крыше матово белела круглая чаша телевизионной антенны.