И, давайте договоримся сразу, чтобы не было никаких непоняток и претензий. После прочтения этой книги в оперу вас не возьмут. (А если вы можете петь в опере, то вам её читать и не надо). Эта книга НЕ про развитие слуха. Она про то, что такое «слух» и что такое «нет слуха». Ну и про то, как жить, если слуха нет, а петь хочется. Спойлер – жить и не париться, петь, если хочется, а если почему-то хочется петь ещё лучше – я вам расскажу как.

Кому это нужно?

Ну, прежде всего пение – это удовольствие. Я не встретил в своей жизни ни одного человека, которому бы не нравилось петь. Пение очевидным образом делает людей счастливее. Но очень многие люди испытывают по этому поводу серьёзные комплексы. Даже те, кто вроде как «попадает в ноты»! Что уж говорить о людях, которые слышат от других, что они «не попадают»?

Но есть вещи и посерьёзнее просто желания хорошо спеть в караоке или под гитару в компании, есть люди имеющие профессиональный интерес. Есть преподаватели, которые хотели бы работать со всеми, а не только со «слухачами». Есть прекрасные музыканты и композиторы, испытывающие проблемы с пением (да, бывает и такое!), есть профессиональные актеры, которые хотели бы использовать пение в своей профессии, но у них не получается так, как хочется…

Знаете такой пример? Я знаю. Андрей Миронов.

Знаменитый советский актер с детства мечтал петь, но у него не получалось. О том, что у Миронова изначально не было слуха, и про то, как он с этим боролся, написаны газетные статьи и сняты телепередачи – это общеизвестный факт. Тем не менее он записывал популярные песни к кинофильмам и даже выступал с живыми концертами. Правда, на своих концертах он предупреждал публику, что, то что он делает нельзя назвать «настоящим» пением – но это никому не мешало. Считалось, что своим актерским мастерством он компенсирует недостатки вокала. Но дело было не только в актерском мастерстве – были долгие часы работы в студии, поиск нужной музыкальной интонации «методом тыка»… Это действительно очень нелегко.

А что, если бы у таких людей, как Андрей Миронов, была бы простая, понятная и эффективная система, облегчающая поиск верной интонации?

Ну, и, конечно, есть люди, которые просто интересуются психологией и музыкой.

Когда я начинал заниматься психоакустикой, это было просто своеобразным хобби. Я и не представлял тогда, что дойду до сочинения собственной «теории слуха» – ни больше, ни меньше. Это получилось как бы само собой, в попытке понять и проанализировать собственные ощущения. И да, я надеюсь, мои идеи имеют научную и практическую ценность. По крайней мере, я не должен их прятать – вдруг и правда принесут пользу…

И, в конце концов, у тех кто «слышит ноты», у преподавателей и специалистов нет четкого представления о том, что и как ощущают те, кто «ноты не слышит». Поэтому, я думаю, мой личный опыт вместе с моей склонностью к анализу и самоанализу может быть полезен.

Так кто же я получаюсь в результате: гений, сумасшедший или просто фантазер?

Судите сами, если вам интересно… А я уж постараюсь, чтобы было интересно, и в то же время достаточно просто, так чтобы могли понять даже ученые, а не только обычные люди… Ну, вы поняли.

Начнем?

Какой вообще слух бывает?

Надо сказать, в моей семье в музыкальном смысле природа отдохнула только на мне.

У моей мамы прекрасный слух, и, хоть она никогда не занималась музыкой, у неё с детства очень хорошо получалось петь. При этом, как и большинство людей со «слухом», она не узнает ноты, которые поёт, а только повторяет «интонацию». Если человек прямо узнает ноты «в лицо», и всегда может правильно назвать ноту, которую поёт (вроде СИ или ДО) – тогда говорят, что у человека абсолютный слух. Точнее, так называемый активный абсолютный слух. А такой слух, как у моей мамы, называется относительный слух. Об этих видах слуха мы ещё поговорим более подробно. Тем более, что сначала нам бы ещё надо разобраться, что такое «нота» и что такое «интонация».

У отца было посложнее. «У меня слух есть» – говорил он мне, – «Я служил во флоте и был радистом высокого класса, а там человеку без слуха делать нечего. Когда принимаешь радиограмму на большой скорости, просто невозможно посчитать точки и тире – можно воспринимать только что-то вроде очень быстрого «та-ти-та-та-та» и узнавать буквы азбуки Морзе по интонации». Тем не менее, отец считал, что петь у него не получается. «Сам слышу, что неправильно выходит», – говорил он. И также он морщился, когда слышал у других неправильное «фальшивое» пение. Иногда он сам для себя что-то напевал, и для меня это звучало вполне сносно – я не понимал, что там «неправильно».

В таких случаях, как у моего отца, кажется, говорят о внутреннем слухе, и я и сейчас не вполне понимаю, что это такое. Если бы отец занимался вокалом, возможно, стало бы понятнее. Но он никогда не занимался музыкой настолько серьёзно, хотя, на гитаре в юности кажется, тоже поигрывал.

Я ранее упомянул активный абсолютный слух, есть и пассивный? Да, есть.

Когда я стал заниматься музыкой, мне стали встречаться очень крутые музыканты – мне реально везло. Одна из моих знакомых оказалась великолепной виолончелисткой с музыкальным образованием, но это самое образование далось ей нелегко. «У меня инструментальный слух», - говорила она, – «и у меня всегда были двойки по сольфеджио. Я могу точно услышать ноту на инструменте (напомню вам, что виолончель – это как очень большая скрипка, и так просто «без слуха» на ней не поиграешь), но как узнать, где она в голосе? Меня не выгнали из вуза только потому, что я хорошо играла.»