— Памятник будем менять, — сказала потусторонним голосом Ленка. — Илюша напоследок разбил рожу своему брату, откололся нос и часть глаза.

— Можем восстановить, — предложили рабочие.

— Нет, на граните будет общая фотография. Перед армией кто-то их снял. Молодые. Лысые. Красивые. Наглые. И уже никогда не набьют друг другу морды.

— Я счастлив, что он вырос в такой семье. Счастлив, что был любим, независим, свободен, — сказал Ленке незнакомый дед.

— Да, он был таким, — отозвалась моя жена. — Героем нашего времени. Любимчиком эпохи. В прямом и переносном смысле этого слова.

Они взяли в руки по горсти земли и один за другим стали бросать ее на уже закрытый люк. Гулкие удары почвы о металл напомнили мне последние толчки Илюшкиного сердца.

— Что это за хмырь седой? — спросил я Саню. — Откуда он взялся?

— Думаю, его биологический отец, тот, что бросил Эпоху в юности, — предположил осветитель.

— Бред, — обиделся я, совершенно не готовый делить брата с чужими людьми.

Могилу наспех зарыли, Ленка с сыновьями и худым дедом уехала домой. Бедная моя, красивая, постаревшая девочка, на которую мы с Илюхой бросили своих родителей. Как я благоговел перед ней, как жалел ее, как желал помочь, укрепить силы… Желал, но не мог… Сторож Серега струей воздуха из смешного агрегата сгонял в кучи сухие желтые листья, и под дробящий рев мотора они вскидывались и дрожали прожилками ладоней, словно махали вслед уходящей жизни.

К вечеру кладбище, как всегда, погрузилось в зыбкую дрему. Казалось, на сегодня все интересные события уже закончились. Я тоже распустил свою материю и уже готов был забыться, как вдруг возле нас с Саней и Настенькой началась непонятная возня. Кто-то плотный, неуклюжий пихал меня своими выступающими псевдолапами и бесконечно матерился. Я сделал уже привычное движение, перевел обитателей могильника в разряд видимого, отсеял ненужных и отскочил в сторону как ужаленный. Передо мной, в разрезанной футболке и джинсах с расстегнутым ремнем, с наспех зашитой патологоанатомом грудиной стоял Илюша.

— Б-блядь, где я? — Он озирался, пытаясь руками убрать невидимую штору.

— И-лю-ха! — захохотал я, будя вековую шоболу аж на дальних захоронениях. — Мой родной придурок! Красава моя!

Я принял человеческий облик и бросился на него, подминая под себя и пытаясь прочувствовать каждый его атом.

— Р-родька? Я тебя не вижу! Где ты, черт умерший?

— Зенки разуй! Расфокус, фокус, и я перед тобой.

Он долго стоял, настраивая неземное зрение, и наконец уставился на меня ясными голубыми глазами. За это время к нам стянулась половина кладбищенской фауны и, как в цирке, с восторгом наблюдала радостное шоу — встречу с родственниками.

— Р-родик!!! — захлебнулся от счастья Илюша, и мы обнялись с ним, как при жизни — крест-накрест, бешено хлопая друг друга по спинам.

— Я в-ведь не брат т-тебе, ты знаешь? До вас т-тут доходят з-земные новости?

— Доходят, — поежился я. — Но знаешь, ты выпил столько литров моей мочи вместе с маминым облепиховым сиропом, что по химическому составу мы с тобой просто идентичны.

Илюша оторопел, по-жабьи захватывая верхней губой вставной зуб. Детское выражение недоумения, вызывающее во мне при жизни чувство победы, сейчас растрогало до несуществующих слез.

— В с-смысле? Ты ссал в мой об-блепиховый морс?

— Ссал.

— Но т-ты хотя бы п-пил клюквенный сок с моими тараканами? — Илюша таращился глазами оскорбленного детсадовца.

— Нет. Ты же не додумался растолочь прусаков, чтобы я не заметил. Их трупы плавали на поверхности, и я выливал эту дрянь в унитаз.

— Умн-ный, — выдохнул Илюша, — ты всегд-да был для м-меня м-махиной, мерилом, маяком.

Мы снова слились в одно целое, и я никогда бы не отпускал его, но Пятницкий могильник вдруг встрепенулся и сжался, ослепленный ярким потоком света, словно прожектором летающей тарелки.

Это был самый смешной день Златкиного детства. В Федотовке еще бушевало лето, но предрассветный холодок из открытого окна — пророк грядущей осени — уже струился влажной змейкой между лопаток. К наступлению первых заморозков надо было утеплить сени, и соседские мужики принесли дранку — полотно из крест-накрест соединенных досок, которые закрепили у основных стен. В тазах и ведрах Нюра с Зинкой, подоткнув юбки и топоча грязными голыми ступнями, мешали глину с соломой, чтобы этим составом обмазать деревянный каркас. Златка вертелась под ногами, предвкушая невиданную забаву. Саманную смесь наносили на дранку шлепками: в горячую ладонь набирали тестообразную залепуху и с силой кидали на стену. Иногда шмат с торчащими волосами травы крепко прилипал к деревянной подложке, но чаще, особенно когда дело доходило до верхней части стены, дурью шмякался на пол, забрызгивая всех коричневой склизкой жижей. Бабка с матерью смеялись, счастливая Златка, не награжденная меткостью, пуляла глину куда попало — процесс занимал ее больше, чем результат. Через час-другой у рыжей троицы ныли руки, а плечевые суставы пеклись пригоревшей кашей в казане. Анна Степанна, соседка, в ситцевом гороховом платье с загорелыми коленками, вплыла в сени, насмешливо качая головой и удивляясь неловкости Корзинкиных.

— Эй, девки! — Она проглотила исполинский зевок: — Кто ж так стены-то мажет?

Анна Степанна зачерпнула раскатанной, будто скалкой, ладонью говноподобное месиво и, размахнувшись, запустила шматок прямо под потолок:

— Э-эх, епт твою мать! — И глина намертво схватилась с шершавой древесиной. — Видали, дурехи? Кто же без мата-то цемент мечет? Он же держаться не будет!

Хохоча, срывая животы, ругаясь как сапожники, Корзинкины вывели процесс на совершенно новый уровень. Сопровождаемые матюгами лепехи летели точно в цель, ложились ровно и ладно. Соседка, умиляясь, заливаясь смехом и слезами, вела соревновательный подсчет между лучшими стрелками и мазилами, пока не обнаружила собственных кур, гуляющих в огороде Корзинкиных.