— Член свой измерь, придурок! — голос Родика лопнувшим пузырем разорвался над ухом.

Илья вздрогнул, и война колючей проволокой снова очертила вокруг каждого невидимую границу.

— Че, утро уже? — Родион попытался приподняться на локтях, но в бессилье рухнул на кровать.

— Здесь вс-сегда ут-тро, — ответил Илюша.

— Че тыришься, антибиотики ищи. Не видишь, пневмония у меня.

Через сутки, когда метель утихла, больного Родика, как раненого космонавта, погрузили в самолет.

— Н-ну ты в-ведь выж-живешь? — спросил на прощание Илюша.

— Нет, блядь, умру, чтобы ты свихнулся от чувства вины! Я вообще-то встретил девушку. И буду жить у нее. Так что не свидимся, не переживай.

— Как т-только нас эв-вакуируют, я п-приеду к вам в г-гости.

— Да пошел ты…

— Д-да и ты п-пошел…

Самолет практически без разгона поднялся в воздух, как майский жук, и трепеща крыльями, превратился в маленькую черную точку на фоне прозрачных, преломляющих вечное солнце ледяных обелисков. Илюша чувствовал, что пропасть пройдена. С потерями, ранами, обидами, но грубая скалистая пробоина между ними затягивалась травой, обрастала гнездами и обещала защебетать многоголосным птичьим дружелюбием.

Впервые с момента аварии Сане не было больно. После того как душа его сжалась от слов интерна о каком-то эксперименте, он обнаружил себя сидящим на датчике противопожарной сигнализации под потолком операционной. Саня не испугался, полагая, что это сон, а во сне любой бред сходит за правду. Искреннее удивление осветителя вызвало другое — на этом малюсеньком датчике он был не один.

— Хорошее место для обзора, правда? Я долго сидела и на лампах, и на кондиционере, но отсюда операционный стол виден словно на ладони! — услышал он женский голос с сильным кавказским акцентом.

— Кто здесь? — удивился Саня, озираясь по сторонам. Кроме неровно положенной на стык потолка побелки, он не видел абсолютно ничего, даже себя.

— Я — Зара, лежу в 262-й палате, люблю смотреть, как Гринвич оперирует. Правда красавец? Он мне обещал пересадить чужое сердце. Вот жду, когда кто-нибудь умрет.

— Мое сердце пересадят тебе? Поэтому я здесь? — возмутился Саня.

— Да нее… Успокойся. Тебя оперируют, потому что у младшего брата Гринвича ровно такая же патология. Не помню… какая-то дрянь на стенке сердца, надо разрезать, удалять. Сложно все. Вот на тебе и тренируются.

— Сволочи! — пыхнул осветитель.

— Сволочи? Да тебя спасут, если Аллах того захочет! Все равно бы ты умер, — вскипела Зара.

— Так пусть бы брата первого резали!

— Ты в своем уме, дундук? — вскипела Зара. — Ты видел этого брата? Он же ангел!

— Чего это? — изумился Саня. — Я тоже, может, ангел.

— Ты говно по сравнению с ним, — бесхитростно ответила Зара. — Пойдем, я тебе его покажу.

— Куда?

— В палату. Он мой сосед.

— Так мы операцию пропустим!

— Не меряй наше время с часами живых.

— А мы что, мертвые?

— Еще не совсем. Мы в промежутке.

— Разве между жизнью и смертью есть промежуток?

— Еще какой! Целая пропасть. Только некоторые пролетают над ней незаметно, а другие спотыкаются и лежат на дне бесконечно долго. Идем!

Они поплыли вдоль потолочного плинтуса по длинному коридору с множеством дверей и остановились у палаты 261. Зара непонятно как оказалась внутри и позвала:

— Эй, кролик, сочись в замочную скважину, пока не умеешь проходить стены.

«Какой-то Льюис Кэрролл», — подумал Саня и попытался прошмыгнуть в то, что она называла скважиной.

— Да тут все замуровано! — возмутился он. — Двери открываются пластиковой картой!

— Вот тупой, ну спустись к щели на полу!

И правда, щель была огромной, и Саню буквально втянуло туда сквозняком. На кровати, весь в трубках и датчиках, лежал человек, совсем не похожий на ангела. Шрамированное, обожженное солнцем лицо, опущенные веки, синюшные губы. С херувимом его роднили разве что светлые, как у девчонки, завитки волос, прилипшие ко лбу и шее.

— Правда он прекрасен? — спросила Зара.

— Мужик как мужик, чо прекрасного?

— Когда он спит, я целую его в губы. Знал бы ты, какие они нежные…

— Тьфу, гадость, — передернулся Саня.

— А когда он открывает глаза, то они голубые, как горные озера. Он смотрит на меня и тихо спрашивает: «Ты — смерть?» А я смеюсь: «Нет, я Зара, твоя соседка!»

— А чо он умирает? Сколько ему?

— Тридцать один. В юности подцепил инфекционный эндокардит. Прикурил бычок после зэка. И вот теперь, спустя пятнадцать лет, такое серьезное осложнение.