Лет двадцать назад права мутантов дошли до того, что стало возможно зарегистрироваться в городе людей на постоянной, а не только временной основе – чем я и воспользовался: в четырнадцать поступил в военное училище, где был единственным генномодифицированным. Представить, а? Единственным! И ведь закончил его, несмотря ни на что. Даже и в последние годы если осмелишься пройти по улице большого города, услышишь в спину эпитеты вроде «вампирская дрянь» или «выродок», но в лицо не скажут, по крайней мере такому красавчику как я. Когда у тебя рост два и десять, острые зубы и ещё более острые ногти – люди дважды подумают, прежде чем вякать.

В общем, я не понаслышке знаю, как к нам относятся, – а потому не стал никому рассказывать о своей находке. Не хотелось ни самому объясняться за какого-то подозрительного гражданского, ни бросать его в пучину бюрократии. Пусть отойдёт хоть немного.

Покопавшись в данных, я обнаружил, что двадцать шесть дней назад на планете-свалке делал остановку медицинский крейсер. Скорее всего, именно он привёз туда этого парня – раз он настолько живучий, что не умер от травматического шока, значит, его могли использовать для нелегальных опытов, такое до сих пор практикуется. На всякий случай я отправил запрос на проверку крейсера, хотя вряд ли повезёт – такие люди осторожны, они не приблизятся к полицейской трассе с криминальным грузом, а бегать их выискивать никто не будет.

Что касается таинственного мутанта, он вёл себя тихо. В буквальном смысле – не издавал ни звука, даже не стонал вслух, хотя я чувствовал его боль. Иногда, приближаясь к каюте, улавливал его мысленный скулёж, но как только заходил – он замолкал вообще, только дышал тяжело. Думаю, это подтверждает мою теорию насчёт медицинского крейсера – скорее всего, этого парня приучили испытывать боль и молчать при этом.

И позже, когда стало получше, он всё равно не отвечал на мои слова и сам не делал попыток общаться, хотя определённо меня понимал. Например, когда я мазал его средством от ожогов – даже не спрашивайте, как мне пришлось охмурять медичку, чтобы получить его, – то говорил встать или вытянуть руку, и парень это делал. Но сам – никакой инициативы.

Физически он восстановился быстро – ну да, я-то кормил его кровью три раза в день, аж похудел на десять кило, хотя ел всё, до чего мог дотянуться. Серьёзно, только и зыркал по сторонам, чего бы ещё сожрать. Корабельный кок даже начал шутить, что мне еда впрок не идёт – то ли влюбился, то ли космических глистов подхватил, ха-ха, глядишь, такими темпами нам рассчитанной провизии на дорогу не хватит.

Да уж, завёлся тут у меня один… генномодифицированный паразит. Ну а как, как его не кормить? Сам ростом с меня, а худой как палка – все кости пересчитать можно. И ещё бледный как смерть – по сравнению с чёрной униформой это особенно заметно. Потом, правда, у него выросла белая шевелюра, так что я догадался, что это он не после травмы так болезненно выглядит, а просто альбинос. Вот только глаза никак не желали реанимироваться и оставались чёрными.

По непривычной, контрастной, внешности было трудно судить, сколько ему лет. Ясно, что мало, вряд ли больше двадцати пяти. Когда у парня полностью восстановились мышцы, стали покрываться кожей – бросилось в глаза, что мускулатура-то у него проработанная. Да, худой, жилистый, но в драке такие заморыши получше многих качков на стероидах: во-первых, они проворнее, а во-вторых, красавчики с эффектной горой мускулов обычно слишком самоуверенные – на чём и прокалываются.

Хм, вот только от мутантов всего можно ожидать, вдруг это не результат многолетних тренировок, а природное телосложение? То есть не показатель возраста. И волосы на голове у него выросли, а борода – нет. Подросток? Хотя такая дылда с меня ростом… Да нет, двигается он всё же уверенно, без подростковой неуклюжести. Взрослый. Буду надеяться. На тот случай, если потом он заявит на меня – мол, держал взаперти, голышом и сексуально домогался путём тыканья в обожжённую кожу лопаткой с гелем.

Из-за этих его ожогов приходилось трудно и с постельным бельём, и, позднее, с униформой. Бельё я таскал в стирку каждый день – пряча за спиной, чтобы никто не заметил следов крови и сукровицы. Каждый божий день! Постоянно бегал туда-сюда с этим бельём, что тоже вызывало какие-то ухмылки – видать, мне слишком одиноко в такой долгой поездке. Я в ответ улыбался таинственно как Мона Лиза.

С униформой было ещё веселее – её ж только два комплекта. Один на мне, второй я отдал парню. Но ведь мне постирать одежду тоже хочется! Поэтому иногда ему приходилось снова сидеть голышом – теперь, когда кожа зажила, это уже не выглядело вполне естественным. Ну, я объяснял, конечно, что вот такая необходимость, но ему, по-моему, было вообще похрен. Кажется, он всё воспринимал как само собой разумеющееся: что-то дали, потом забрали назад, о, снова вернули – хорошо.

Поскольку парень занимал мою кровать, сам я спал где придётся, чаще всего за столом в кабинете-кладовке – экспедиция была длительная, так что у меня было отдельное рабочее место метр на два. Иногда не выдерживал боли в спине и, вооружившись папкой с бумагами, заваливался на диване в общем зале. Типа, прилёг полюбоваться на бланки с генеральскими подписями – ага, я всегда так на досуге делаю – и случайно заснул.

Но иногда я спал и в своей каюте, на полу. Тоже комфорт сомнительный, из всех удобств – только простынка, чтоб кителем пол не протирать, и полотенце вместо подушки.

Обычно я сплю крепко, но конкретно в тот период – чувство опасности давило на мозги. В общем зале – кто-нибудь может зайти и начать расспросы, на столе в принципе спать неудобно, а в каюте – закрываешься изнутри с незнакомцем, который то ли умственно отсталый, то ли, может, социопат-убийца.

В одну из ночей, когда раздался очередной корабельный шум, я дежурно подорвался, продрал глаза – вообще не соображая от недосыпа – и вдруг увидел в темноте наверху два голубых огонька. Сказать, что я ахуел, – ничего не сказать. Хорошо хоть оружия под рукой не было, а то херакнул бы всю обойму в это мистическое явление.