Метафора «человек-автомат» стала впоследствии парадигмой, познавательной моделью науки – той редукцией, при помощи которой выстраивалась логика исследователя. В 1747 году во Франции был издан трактат Ж. О. Ламетри «Человек-машина», который был сразу запрещен, однако после ряда переизданий, приобрел известность.

В нем Ж. О. Ламетри пишет: «Все способности души настолько зависят от особой организации мозга и всего тела, что, в сущности представляют собой не что иное, как результат этой организации…» 64 . Дальше – больше: «Душа является только движущим началом или чувствующей материальной частью мозга, которую… можно считать главным элементом всей нашей машины…» 65 . Человеческое тело – это самозаводящаяся машина, а состояния души всегда соответствуют аналогичным состояниям тела.

Эта редукция объекта исследования снижает возможности познания психики и психической деятельности человека позитивистской психологией: «рассудочная наука, не ведающая ничего, кроме чувственного наблюдения, эксперимента и анализа, есть наука духовно слепая» 66 .

Оценка влияния позитивистской методологии на развитие психологии неоднозначное, находят и положительное влияние. Однако, большинство ученых негативно относятся к позитивизму и его методологии, причем не только в психологии, но и в других научных направлениях, отмечая фактическое уничтожение любого научного направления, поставленного на тупиковые позитивистские рельсы.

Многие естествоиспытатели осознали пагубное для науки влияние позитивизма. Альберт Эйнштейн, допускавший в своих теоретических исследованиях уступки позитивизму, в последние годы своей жизни отмежевался от этой философии: «Что мне не нравится в этих аргументах квантовых теоретиков, которые полагают, что теория кванта дает полное описание элементарных явлений, это позитивистский взгляд, который, с моей точки зрения, неприемлем и который, в сущности, представляет собой то же самое, что принцип Беркли esse est percipi [существовать – значит быть воспринимаемым]» 67 .

Результаты влияния позитивизма проявились и в юридической, политической и управленческой науке. Например, юридический позитивизм не создал подлинной теории права. Выведя за границы юриспруденции оценочные суждения и философские подходы к праву, упразднив саму возможность критики, совершенствования и развития права, юридический позитивизм фактически свел юридическую науку к трактовке уже данных законов, которые не имеют пробелов, поскольку охватывают все возможные ситуации, следовательно, отказ или неспособность судей трактовать данный закон применительно к какой-либо ситуации, означает, что судья оказывается против закона.

Юридический позитивизм не ответил на самый для него важный вопрос: метод обеспечения законности (правомерности) правотворческой деятельности государства, поскольку вся теория юридического позитивизма основывалась на предположении, что правовой статус государства – его неотъемлемое, атрибутивное свойство, не требующее доказательств, это аксиома, принимаемая на веру.

Политический позитивизм, отрицая возможность проникнуть в сущность государства и права, познать действительные движущие причины их возникновения, существования и развития, превращался, вернее, проявлялся, как охранительная идеология существующего порядка. В 1956 Г. П. Ласлет опубликовал статью, в которой обосновывалась мысль о «смерти» политической философии, в которой утверждал, что развитие логического позитивизма привело к смерти политической философии как предмета академических исследований. «Об этом также заявили виднейшие представители политической науки Дэвид Истон и Альфред Коббан. Лео Штраус, едва ли не больше всех сделавший для американской политической философии в 1950–1970-х, и тот писал о деградации политической философии с Древних времен» 68 . Политолог Д. Риччи даже написал труд «Трагедия политической науки», а С. Хэкман пришел к выводу о том, что позитивизм, как методологическая основа социальных наук, стал «реликтом прошлого» 69 .

Управленческий позитивизм свел искусство управления исключительно к исполнительской функции, причем исполнение должно происходить по определенным алгоритмам, которые стандартизированы, легко клонируются и передаются любому человеку. Рационализация трудовой деятельности «вызвала сильнейшую неприязнь к Ф. У.Тейлору со стороны современных ему профсоюзов, объединявших в то время работников высокой квалификации, мастерство которых объяснялось владением некими тайнами ремесла… Тейлор разрушил романтику труда… Тайны ремесла он заменил «последовательностью элементарных движений» 70 . Тейлор убил мастерство в труде, что привело к появлению индустрии производства мусора – индустриальное (industry) производство: in – в, dust – пыль, прах, мусор.

Порочность исходных позиций позитивизма, его несовместимость с наукой были ясны еще современникам Конта, Милля, Спенсера и встретили решительный отпор в среде ученых. Маркс и Энгельс вскрыли реакционный характер этой философии. «Конт, – писал Маркс, – известен парижским рабочим как пророк империи (личной диктатуры) в политике, господства капиталистов в политической экономии, иерархии во всех сферах человеческой деятельности, даже в сфере науки, и как автор нового катехизиса с новым папой и новыми святыми вместо старых» 71 . Итак, сущность позитивизма проявляется в уничтожении всего, к чему он применяется, это противоестественная методология.

Неприятие рационализма имело в российской интеллектуальной традиции прочные морально-этические корни: «рационализм был ассоциирован с эгоизмом, с безразличием к общественной жизни и невключенностью в нее» 72 . Но это идеология индивидуализма, следовательно, позитивизм – это естественное следствие индивидуалистской протестантской системы ценностей. «И поэтому закономерно, что первый "бунт против картезианства" 73 – основы и символа западного научного мышления – состоялся именно в России, породив противопоставленный картезианству "мистический прагматизм" – "взгляд на вещи, основным атрибутом которого служит неразделение мысли и действия, когнитивного и эмоционального, священного и земного"» 74 .