Идеолог поморщился. Два месяца назад в Юсуповку, село богатое и глубоко религиозное, прибыл специальный агитационный поезд. Сначала агитаторы ввели в ступор селян сатирическим представлением, где прошлись и по попам, и по Библии, и по самому Господу Богу. А потом протащили на собрании членов артели и коммуны решение передать местную церковь на культурные и антирелигиозные нужды. Вылилось все в массовые беспорядки, где ударным кулаком были богомольные женщины в длинных одеждах, платках, вооруженные коромыслами, ухватами, граблями и прочей боевой утварью. Сначала отметелили от души агитбригадовцев и местных активистов. Потом, когда толпа выросла и рассвирепела, запылал дом местного милиционера. Пришлось бросать на подавление отряд из милиции и наших сотрудников. Арестованы были двенадцать человек, а потом приговорены к разным срокам. Церковь вернули верующим. Но проблем это не решило. Однажды запылавшее недовольство росло, пока еще не вырываясь наружу пламенем. Но лиха беда начало.

– Не-ет, дорогой мой, – покачал головой Раскатов. – Мы только две недели как контрреволюционную ячейку организации «Крестьянская вольность» в Нижнереченске взяли. Семерых отпетых контрреволюционеров, вооруженных и решительных. Они восстание на конец мая готовили, но мы им планы порушили. А на свободе их еще сколько осталось! Мы их выдергиваем. Аккуратненько. Кислород им перекрываем. А ты предлагаешь ударить по площадям и сразу все вокруг взорвать? Чтобы сельсоветы пылали? Вон, зайди в кабинеты. Там пусто. Мои люди в Угловске антинародные беспорядки подавляют. И так изо дня в день! У нас не хватает сил, пойми!

Раскатов говорил сущую правду. И что сил нам давно уже не хватает, потому как штаты слишком малы для объема решаемых задач и угроз текущего момента. И что беспорядки вспыхивают постоянно. И что во всей области Нижнереченский – это самый взрывоопасный район, где постоянно контрреволюция, беляки недобитые и эсеры воду мутят. Там уже больше года шло шевеление под лозунгами: «За собственность, свободную торговлю, хорошую землю. Против отвода удобных земель колхозам», «Добиваться вольной торговли, чтобы не отбирали у мужиков хлеб». Три месяца назад там произошло нападение на воинское подразделение, преступники завладели полусотней винтовок. Удалось установить четверых нападавших, но они успешно скрывались в лесах и на заимках. Только одного неделю назад прихлопнули при задержании. Да и у населения, занимающегося охотой, оружия полно. Леса там непролазные, есть где скрыться. Хотя и проредили мы подполье там неплохо, однако в каждом из нас жил страх, что однажды все Нижнеречье запылает.

– Близоруко смотришь, – буркнул Идеолог. – Не по-партийному.

Тут Раскатов, не отличавшийся долготерпением, вышел из себя. Он был из поколения железных людей, целеустремленных до фанатизма, ясно видящих цель. Грубый, откровенный упрямец. Был он жесткий, при необходимости жестокий, но вместе с тем обладал какой-то врожденной мудростью. Так что, в отличие от того же Чиркаша, тоже железного и твердокаменного, но привыкшего рубить сплеча, мой начальник обычно принимал самое оптимальное и справедливое решение – был у него такой дар. И сейчас я с ним был полностью согласен.

Он со страшным грохотом ударил ладонью по столу и взревел:

– Что?! Близоруко? Ты у нас дальнозоркий? Гражданскую войну новую в области хочешь разжечь? С людьми работать надо! Объяснять им суть момента, а не лезть по любому поводу с ружьем наперевес!

– От ОГПУ ли слышу? – недобро осведомился Идеолог. – Вы карающий меч. А уговаривать мы должны.

– Хреново уговариваешь! – успокоился немножко Раскатов. – Гаврила, не полезу я сейчас в Нижнереченск и окрестности. Там все на грани взрыва. Вот изымем по-тихому всех контрреволюционных заправил, тогда можно будет заняться твоим политпросвещением по полной. Тогда и церкви будешь закрывать, и спектакли про жирных попов показывать. Но позже, сильно позже.

– С тобой всю мировую революцию проспим, – недовольно буркнул Идеолог.

И отступил. Он прекрасно знал, что Раскатова, убежденного в своей правоте, сдвинуть с места ни один трактор не сможет.

Впрочем, сдвигать с места, спорить и что-то доказывать не пришлось. Вскоре взорвалось все само! Да еще как!..

Я достаточно быстро притерпелся разглядывать ноги прохожих и ощущать себя каким-то гномом, добрым жителем подземелий. Ко всему привыкаешь. Даже к тому, что комнату мне выделили в подвальном помещении, ниже брусчатки. Так что приходилось смотреть на мелькающие в оконном проеме туфли, лапти, ботинки куда-то спешащих людей. Это было даже забавно. Хуже всего здесь, когда дождь – тогда хоть святых выноси. Через какие-то совершенно невидимые щелки и трещины вода протекает в комнату, и порой приходится ходить в галошах, хлюпая по лужам.

Помещение было просторным, со сводчатым низким потолком. Удобства, понятное дело, во дворе. Зато имелся водопровод и причитающийся в довесок к нему кран с металлической раковиной. Варя пообвыклась здесь куда быстрее меня и даже полюбила нашу подвальную каморку с отдельным входом со двора. Ведь теперь, после ее жизни с тремя сестрами в небольшом родительском доме, общежития и съемного угла, точнее койки, у нее было собственное жилье. Свой дом, своя крепость. Только мебель чужая, казенная, с металлическими бирками «Хоз. ОГПУ». Но она пыталась украсить наше жилое пространство всякими милыми безделушками – скатертями, фигурками на полках. А порядок у нас царил, как в ее хирургическом отделении, – полная стерильность и четкое распределение всех вещей исключительно по своим местам.

Да, мой дом – моя крепость. И вот теперь, посреди ночи, в мою крепость ломились. Колотили сапогом. Да еще орали:

– Александр Сергеевич, вставай!

Эх, где мой сладкий сон? Бросить бы сейчас на этот противный голос гранату да упасть бы опять в объятия Морфея. Но нельзя. Надо просыпаться.

Я вернулся в реальность. В дверь опять заколотили. На улице урчал автомобильный мотор.

Сердце екнуло. Не люблю таких ночных визитов. Могут прийти, чтобы уйти вместе с тобой. А могут прийти и за тобой. Чекистская судьба нередко переменчива.