Они зашли в грузинский ресторан.

– Москва очень изменилась, – сказала Леночка, когда они сели за столик и сделали заказ. – Помнишь, когда мы уезжали, Миша устроил прощальный ужин?

– Конечно, помню, – подтвердил Левин.

– Мы очень долго искали приличный ресторан. Свой Мише пришлось отдать перед отъездом. В Москве еще ничего не было. А сейчас на каждом углу.

– Капитализм работает, – заметил Левин. – Даже несмотря на всяческую коррупцию. Не благодаря, а вопреки. А где Миша? В Израиле? Вы давно расстались?

– Давно, – сообщила Леночка. – Вскоре после той ночи. Миша набрал кредитов и открыл ресторан вместе с друзьями из России. У него всегда и везде находились какие-то сомнительные друзья. Все вначале вроде бы шло неплохо, но потом эти друзья его кинули. Остатки денег он проиграл в карты и сбежал. И бросил нас с Эллочкой.

– Вроде не по-еврейски, – удивился Левин.

– А он еврей только наполовину, – усмехнулась Фифочка. – Он вернулся к себе в Екатеринбург. Ты помнишь, они откуда-то выводили деньги и остались кому-то должны? Каким-то бандитам.

– Да, – кивнул Левин. – Хотя подробно он не рассказывал.

– Ну вот, бандитская фирма. Он мне как-то рассказывал уже в Израиле. Он вернулся и снова связался с бандитами. Там кругом одни бандиты. Еще больше, чем в Москве. Бандитский город. И его убили. Не поделили деньги. Он и стрелять как следует не умел. Он был у них белым воротничком. Что-то вроде бухгалтера.

– Как ты узнала? – растерянно спросил Левин. – Ну и как же вы с дочкой?

– Я знала его брата. Они были похожи как две капли воды, только брат на два года младше. Он после убийства Миши переехал в Израиль. Можно сказать, сбежал.

– Да, жалко, что все так вышло, – сказал Левин. – И как же вы? – повторил он свой вопрос. – Как вы попали в Америку?

– Если бы в Америку, – нервно засмеялась Леночка. Она смеялась, но Левин заметил, что в ее глазах нет ни капли веселья. Напротив, в них застыла печаль, которую Левин никогда не замечал раньше. («Моя Фифочка привыкла порхать, как бабочка, от мужчины к мужчине. Она не знает жизнь. Я боюсь, что когда-нибудь она обожжется», – вспомнил он Розу Михайловну.) – Мы не в Америку попали, а в Африку. В Южную Африку.

– В Южную Африку? – от удивления только и мог переспросить Левин.

– Да, в Южную Африку, – подтвердила Леночка. – Там оказалось намного хуже, чем в России. Люди очень несправедливо устроены. Все только и мечтали, чтобы отменили апартеид: ООН, Международный суд, Советский Союз, США, хотя и в России, и в США в разное время существовали сегрегация и рабство, – все требовали отменить апартеид, и никто не думал о последствиях. А всем стало только хуже: и белым, и черным. Я как раз попала туда в самую мясорубку. Когда стали убивать белых, особенно фермеров, там практически началась такая гражданская война, которая продолжается до сих пор. Неизвестная миру, но очень кровавая война. За двадцать лет в Южно-Африканской Республике убили больше трех тысяч белых фермеров, а всего больше двухсот тысяч. Каждый день – пятьдесят трупов. Пятьсот тысяч изнасилований в год. Африканцы верят, что секс с белой девственницей излечивает от СПИДа, и вот они насилуют белых девушек, даже детей, хотя и черных не меньше. Еще они верили, что от СПИДа излечивает секс с крокодилами, но крокодилы сумели постоять за себя. Они совершенно дикие, эти африканцы, там чуть ли не каждый третий болен СПИДом. Они постепенно вымирают из-за своей дикости. Раньше там господствовал белый расизм, вполне цивилизованный, а теперь – черный, в сто раз хуже. Только все молчат. Де Клерку и Манделе дали Нобелевскую премию мира, и все делают вид, будто ничего не происходит. Сначала в Родезии-Зимбабве, а теперь в Южно-Африканской Республике. Мой муж, который был после Миши, – я вышла за него замуж, когда сидела в Израиле на мели, – он меня как следует не предупредил. То есть он рассказывал, конечно, но я не придавала значения. Я не верила, что может быть так страшно. И поехала туда с Эллочкой, на ферму.

Он был богатый, красивый, молодой, тысячи овец, виноградники… И климат там хороший. Но… Нас каждый день могли убить. Панафриканский конгресс Азании – так они называют эту страну – у них был лозунг: «Один фермер – одна пуля». К ним приезжали «Черные пантеры» из Штатов – учили убивать. Это террористы под видом борцов за справедливость. Как у нас, в России. При апартеиде, мне многие говорили, не только белые, было намного лучше. Но люди в мире, в Европе, в Америке, очень любят простые решения. Закрывают глаза и уши и ничего не хотят знать.

– Где ты его нашла, своего мужа? – спросил Левин.

– Он приезжал в Израиль. Эжен принял иудаизм и немного знал иврит. А я немного говорила по-английски. У него мать еврейка.

– А отец? Англичанин?

– А отец – бур. Его маму совсем маленькой девочкой привезли из Германии. Дедушка с бабушкой сбежали от Гитлера. Дедушка Эжена был в Германии известный социал-демократ, может быть, даже коммунист. Я не знаю точно, но очень левый. А брат дедушки – они из небедной семьи – пытался уехать из Германии на Кубу.

Ты, может быть, слышал про такой корабль, «Сент-Луис»? Там целая одиссея. Это, можно сказать, еврейский «Титаник». Вскоре после «хрустальной ночи» еврейские беглецы, среди них было много тех, кто ожидали очереди на эмиграцию в США, приобрели туристические визы на Кубу, но визы оказались мошенническими, кубинский консул решил нажиться на несчастных людях; мало того, пока «Сент-Луис» плыл, на Кубе переменилась власть, и корабль на Кубу не допустили. Честный немецкий капитан попытался плыть в США, но корабли американской береговой охраны преградили ему дорогу. «Сент-Луис» не пустили и в Канаду, и в Доминиканскую Республику; волей-неволей пришлось несчастному кораблю и несчастным людям возвращаться обратно в Европу. Но пока они плыли, в прессе поднялся скандал – это путешествие в рай и обратно в ад так и называлось: «плавание обреченных» – в результате беглецов согласились принять Англия, Франция, Голландия и Бельгия. Но большинство это не спасло. Через несколько месяцев началась война, и те, кто оказались во Франции, в Голландии и в Бельгии, почти все погибли. И брат дедушки Эжена тоже: он застрял в Бельгии, нацисты отправили его в концлагерь, и он не вернулся.