Наконец, Газель остановилась возле шалмана, огороженного ветхим покосившимся штакетником. Приехали. Толпа в салоне оживилась в предвкушении отдыха и загомонила. Все, кто мог ходить, выгрузились наружу сами, а меня и ещё двоих колясочников Вован выкатил и махнул рукой, типа, дальше сами. Я заехал в свою комнату, в которой, кроме меня, жило ещё пять человек и, достав свои миску, кружку и ложку, отправился вслед за остальными в общую столовую.

А там, уже, вовсю шла раздача пищи. Оно и верно. Пока я со своей каталкой развернусь туда-сюда, ходячие доходяги уже штурмуют стол, за которым Гробик, орудуя здоровенным половником, разливает из большой алюминиевой кастрюли баланду в подставленную посуду. Жиденький чай из титана каждый наливал себе самостоятельно и тут же спешил к дощатым столам, чтобы насытиться после длинного рабочего дня. Я, тоже, дождавшись своей очереди, получил свою порцию, поставил миску на колени и подкатил к, уже начавшему питаться, Верёве.

– Присмотри за баландой, – попросил я его. – За чаем скатаюсь.

– Угу, – не отрываясь от еды, махнул головой товарищ.

Очередь к титану была небольшой, всего два человека, поэтому долго ждать не пришлось. Наконец, я вернулся к столу и активно заработал ложкой. Баланда была так себе. Жижа на куриных бульонных кубиках с разваренной перловкой и небольшим количеством рыбных консервов. Но, как говорится, спасибо и на этом. Зато, регулярно, два раза в день, утром и вечером. Верёва уже поел и, отодвинув пустую миску, принялся за чай. Народ, в большинстве своём, тоже успел справиться со своей порцией, и, сейчас, с надеждой поглядывал на дверь. Две спитые, одутловатые бабёнки сцепились между собой, и, ещё долго, визгливо поливали друг друга последними словами. Появившегося со стопкой из трёх картонных коробок с водкой в руках Зубилу встретили с воодушевлением. Бабы, тоже, перестали выяснять отношения и притихли, с вожделением взирая на смотрящего. Крупный, мускулистый Зубило прошёлся вдоль столов, выставляя бутылки с мутной жидкостью, заткнутые пробкой из свёрнутой газеты и, повернувшись, подошёл к столу раздачи.

– Не много ли? – проворчал Гробик, брезгливо глядя, как народ радостно разливает водку по кружкам. – Они, сегодня, и на половину не заработали.

– В самый раз, – Зубило бросил опустевшие коробки в угол. – Погода мерзкая. Не хватало, ещё, чтобы они все завтра с простудой свалились.

– Да, если и свалятся. Тебе, что, этих бомжей жалко, что ли?

– Если сдохнут, ты будешь вместо них милостыню просить?

– Да что с ними сделается? Их никакая холера не берёт. Вон, спирт бадяжный хлещут, и, хоть бы что. Ты бы от одной рюмки загнулся.

– Нет. Пусть пьют. Завтра все должны на своих местах стоять и милостыню просить. Спирт, всё равно, Вован за копейки китайский берёт, а у нас, в последнее время народу больше убывает, чем прибывает. Четверо за эту неделю от старости померли, двоих на улице какие-то отморозки забили, а ещё трое, вообще, сбежали. Как в воду канули. А пополнение – всего двое. А прошлая неделя? Так, скоро, совсем без работников останемся.

– Что, в городе бомжи кончились?

– Ты, Гробик, здесь на хозяйстве сидишь, и не знаешь, что и как. Нам не каждый бомж подойдёт.

– Фейс контроль?

– Не смейся. Бомжи, как ни странно, народ свободолюбивый. Им милее грязный угол в подвале, чем мягкая кровать, но жизнь по определённым правилам. Они, даже, в ночлежках не задерживаются. Так, помоются, поедят, и, опять, на вольные хлеба. И у нас они только и будут думать, как сбежать. И нам придётся усилить охрану, постоянно контролировать их на точках, а, потом, высунув язык, бегать по городу, постоянно разыскивая сбежавших и возвращая обратно. И, пока мы будем искать одного, сбегут двое. Нам это надо? Поэтому, мы и берём калек всяких, которые на вольных хлебах не выживут и прекрасно это понимают.

– Ладно. Пускай бухают. Где наши?

– Вован выручку бригадиру повёз, а Амбал в комнате зависает. Ждёт.

– Чего?

– Вован на обратном пути обещал вискаря привезти.

– А, что, водка кончилась?

– Нет. Финляндии ещё бутылок пять.

– И, нахрена, тогда, вискарь этот? Как вы, вообще, его пьёте? Самогон галимый!

– Не знаю. Мне нравится.

– Ладно, пошли, тоже, отдыхать. Тут, всё, вроде. Рыло!

– Ну? – поднялся из-за дальнего стола бугай с сальной шевелюрой и родимым пятном на половину лица.

– Чтобы порядок навели. И, если буровить будут, бухла не дам больше.

– Сделаю. Пескарь, Хромой, дежурные по столовой.

– А чё Пескарь, сразу? – возмутился плюгавенький мужичок с жидкой козлиной бородёнкой.

– Потому что я так сказал!

Если бы действие происходило в сороковых годах, в каком-то из немецких концлагерей, то Рыло вполне можно было бы назвать капо. Были, тогда, такие. С администрацией сотрудничали и за это находились на привилегированном положении. Но, мы не в сороковых, и не в концлагере, поэтому, Рыло у нас, просто, старший. Что, впрочем, его привилегированного положения не отменяет.

– Слыхал? – Верёва выбил из помятой пачки «Полёт» сигарету, сунул её в рот и чиркнул одноразовой зажигалкой. – Переживают.

– За что? – я допил остатки чая и налил себе в кружку водку. – За порядок, что ли?

– Нет, за нас. Вон, как сокрушаются, что нас меньше становится.

– За выручку они переживают! Сейчас, Вован, наверное, от бригадира такой втык получает, что план сегодня не выполнен. Это, их бизнес, между прочим.

– А ты, Стаф, обратил внимание, кто пропал?

– Абрек, Сёма и Грешник.