На юбилей школы, когда они всем классом сбросились на целую охапку цветов, чтобы потом разделить их между учениками перед праздником, он снова был дежурным и как раз занимался раскладыванием букетов по партам (черновая работа, как считали остальные). Надо ли говорить, что Евангелине в тот день достался самый красивый, на его скромный взгляд, букет?!

Ещё был момент, когда ему доверили раздавать особые пропечатанные листочки для контрольной, и так совпало, что листок, предназначенный Еве, оказался помят. Макс долго не раздумывал и отдал ей тот листок, что предназначался ему, а себе взял мятый. Да, всё это мелочи, конечно, но тогда ему казалось, что он делает что-то важное, что хотя бы так становится к ней ближе.

Однако шанс оказать ей действительно серьёзную помощь ему тоже представился. На уроке физры мальчишки гоняли в футбол, а девчонки прыгали через скакалку. Макс, как местный изгой, сидел на лавке запасных, но лишь вполглаза следил за игрой, потому что львиная доля его внимания была прикована к Ланской, которая резво сдала норматив по прыжкам, а теперь наблюдала, как то же делают подружки. Именно поэтому она и другие девчонки не заметили того, что увидел Максим.

Это была случайность, никто не стал бы так поступать с принцессой класса нарочно, но мяч мальчишек, пущенный чьей-то сильной ногой, угодил «за поле» и летел прямиком в неё. Макс и сам не понял, как ему удалось так быстро подскочить и в последний момент принять удар на себя, отпихнув Еву с траектории полёта. К сожалению, всё вышло ещё хуже, потому что в итоге она, отлетев, ударилась о скамью (не очень сильно, но всё же), а на него тут же набросилась стайка разъярённых девчонок, обвинявших во всех смертных грехах и не дававших вставить и слова, да и учитель не просто посмотрел неодобрительно, а снизил оценку за урок.

Потом весь день класс гудел, что Державин обижает девочек, а сам он молча хмурился и тёр спину, в которую нехило так впечатался мяч. Синяка не было, но пару дней место удара болело. Но не это беспокоило его больше всего, а то, что там, на физре, Ева посмотрела на него с обидой, мол, «за что?» и отвернулась. А он и рад бы всё объяснить, но ему к ней даже подойти не дали, будто он прокажённый.

Да и вообще, Максим стеснялся с ней разговаривать, особенно под присмотром толпы недоброжелательного народа. Это сейчас ему глубоко пофиг, кто и что о нём думает, при необходимости он просто идёт по головам, показывая, что сила на его стороне. А в те далёкие времена Макса внутренне разрушало каждое обидное слово или тычок в бок, просто он внешне этого не показывал, создавая вокруг себя иллюзию непробиваемости.

Телефон на рабочем столе запиликал снова, напоминая, что совещание относительно предстоящего тендера начнётся уже совсем скоро. Максим придвинул планшет ближе и увеличил фотографию Евы, впитывая каждую чёрточку когда-то милого сердцу лица.

— Ждёшь ли ты новой встречи так же, как жду её я?! — пробормотал он и огладил пальцем контур девичьей щеки.

— Ева, ты уже закончила с домашней работой? — требовательно спросил отец.

— Да, пап, — отозвалась она, складывая в рюкзак учебники на завтра.

— Тогда тебе пора заняться чтением…

Это была среда, единственный будний день, когда у неё была «передышка» от репетиторов, потому что по средам Евангелина допоздна занималась в музыкальной школе и уроки делала лишь по возвращении. Честно говоря, в «наставниках» она не очень нуждалась, потому что Господь благословил её неплохими мозгами, но папе так было спокойнее. Он пребывал в уверенности, что с таким числом репетиторов (а их насчитывалось четыре) дочь уж точно будет лучшей в учёбе. Отец любил, чтобы он и члены его семьи всегда и во всём были самыми-пресамыми-мегасамыми лучшими. Лучшей в параллели Ева числилась с первого класса, мисс школы считалась с тех же самых пор, а до этого, в частном детском саду, её иначе как принцессой и не называли.

Но всё это излишнее внимание только осложняло жизнь, потому что Евангелина с самого детства была до ужаса стеснительной. Свою стеснительность она тщательно скрывала за надменными и холодными взглядами, чтобы остальные не поняли, как на самом деле её легко задеть, обидеть, сломать. Если никто не подойдёт слишком близко, не узнает её настоящую, то и уколоть не сможет. Была у неё как-то «подруга», которая слишком приблизилась, а потом плюнула в душу. Нет уж, больше не надо такой радости. Лучше быть одной, тогда никто не предаст.

Однако чем выше поднимался её отец и чем обеспеченней становилась семья, тем больше вокруг крутилось подхалимов и завистников. Одни пытались подгадить, другие втирались в доверие, надеясь получить как можно больше выгод и привилегий. Девчонки подлизывались, чтобы поиграть её новыми куклами и другими игрушками, одолжить что-то из модных вещей или обуви. Кое-кто напрашивался в гости, но с этим было строго: «всякий сброд», как говорил Ланский-старший, отец видеть в доме не желал.

Вот и в новой школе вокруг Евангелины тут же собралась толпа желающих «подружиться», да только настоящей дружбой тут и не пахло. Всем снова было что-то от неё нужно, каждый надеялся стать тем самым, единственным и незаменимым. Больше других в этом преуспела Света Полежаева, которая, судя по всему, была местной заводилой. Отец всегда акцентировал, что приближать к себе нужно самого главного, того, кто держит в узде других, поэтому Ева позволила Свете считать себя лучшей подружкой, хотя прекрасно понимала, что Полежаева первой же её предаст, стоит только дать слабину.

Единственным человеком в новом классе, который не заглядывал новенькой в рот и не бегал за ней хвостом, был изгой Максим Державин. Он всегда сидел один, ходил один, ел один… В тот день, когда пришла в его класс впервые, она заметила, как он убрал рюкзак с соседнего сидения, приглашая Еву сесть рядом. Она слегка растерялась, но, разумеется, не приняла приглашения и заняла отдельную парту (отец был строг относительно мальчиков, и Евангелина всегда сидела только с девочками). И только спустя время Ева поняла, что это приглашение было для него из ряда вон.