Она мрачно представляет себе, как в ответ врач теребит свой толстый и синеватый, точно баклажан, нос, потом смотрит на нее с презрительным состраданием, а после завершения процедуры, едва успев закрыть за ней дверь, брезгливо морщась, еще раз контрольно моет руки.

«…Ужас…ужас…ужас…»

– Так что же у нас болит, лепесточек души моей?

– Ничего… ничего не болит, – закашлявшись, рапортует красавица и поспешно добавляет на всякий случай: – Горло вот только першит что-то.

– Так это вам тогда не ко мне, душа-джан, тут вам к лору надо, – разочарованно говорит доктор, тиская в растерянных руках карандаш. – Он на третьем этаже принимает как раз.

– Значит, я… я пойду тогда… к лору.

– Неужели вот так сразу и пойдете?

– печально декламирует доктор и добавляет, галантно выгибая спину: – Тогда разрешите мне вас проводить хоть. А-то там наверняка уж очередь собралась.

«Ну уж нет, только не это!!!»

– Извините, но я сама как-нибудь справлюсь…

И вот Людочка одиноко и гордо ковыляет по коридору в сторону выхода из поликлиники. Хоть и слегка в раскорячку передвигается, но зато вся такая непорочная, такая нескомпрометированная, такая желанная вся. Семенит и думает, что неделя – это еще не беда, что уж семь-то дней она как-нибудь не спеша, по-простому, перекантуется, а потом, с Масленицы наконец, подтянется Алевтина Петровна и непременно наколдует в Людочкином причинном месте что-нибудь такое-эдакое своими волшебными и искусными руками…

Возвращаясь с работы я, по сложившейся за лето доброй традиции, отыскал свободную лавочку, одну из тех, что стояли в сквере на берегу пруда, спрятавшегося от глаз праздных горожан за фалангами высокого рогоза, и, блаженно на ней развалившись, вытряхнул из пачки последнюю сигарету.

Теперь можно перевести дух, помечтать, укрывшись в тени ветвей старых каштанов от назойливых лучей слабеющего, но все пока еще не слишком любезного августовского солнца. Несмотря на сложный рабочий день, на душе у меня было тихо и благостно. Не в последнюю очередь потому, что сегодня вечером мне предстояло мероприятие, наполненное пивом, креветками и добрыми воспоминаниями.

Мой мечтательный покой нарушила шустрая стайка скворцов, сновавших по местами жухлой, выбритой чуть ли не до корней траве, в поисках чем бы таким себя побаловать. От их мельтешения, словно от ряби на воде, ломило в глазах.

Среди этой беспокойной группки выделялся один рослый и надменный птах, единственный, пожалуй, кто не принимал участия в этой всеобщей толкотне.

Он, словно на троне, восседал на мятой сигаретной пачке с изображенными на ней коронами и, высокомерно глазея по сторонам, мерзко орал. Рядом с ним, смешно подпрыгивая на своих тонких лапках, суетилась парочка пернатых помельче. Те, едва заслышав его требовательный ор, со всех лап прыгали к пачке, где вручали здоровяку свою добычу – то гусеницу, то жука, то бабочку, с поклоном вкладывая дань в его широко разверзнутый клюв.

«Странно, – подумал я. – Вокруг самого бездельника столько всякой снеди, только клювом успевай щелкать, а он даже смотреть на нее не желает, обратив все свое внимание на добытчиков. С другой стороны, зачем ему утруждаться, если рядом есть тот, кто сделает это за него. Тем более холопы и сами не против спину гнуть. Интересно почему? Неужели только потому, что прожорливый детина намного их больше и сильней? Да, наверное, так и оно есть, этот напыщенный птах – их птичий король».

Однако, присмотревшись повнимательней, я понял, что странный скворец – это всего лишь птенец первогодок. Старше и больше своих соплеменников он выглядел исключительно за счет не сошедшего младенческого подпушка, который украшал его грудь и голову, а та пара пичуг, что доставляла ему еду, судя по всему, его глубоко несчастные родители.

«Какие же все-таки глупые создания – эти скворцы, – продолжил рассуждать я. – Были бы не дураки, давно б уже дали пинка своему бессовестному отпрыску, отправив его в свободный полет. На крыле стоит, на скворчих вовсю, наверное, пялится. Что еще надо? Пора бы и честь знать. Сам должен теперь о себе заботиться, а по-хорошему, и о родителях еще иногда вспоминать. Вместо того он, видишь ли, сидит тут, распушившись, со спесью во взоре и орет благим матом. А эти слюнтяи бесхребетные, размазни юродивые посадили себе паразита на шею и тащат свой багаж, как ценный груз».

Около меня топтался один из родичей «кронпринца», судя по его затравленному и измученному виду – папаша.

– Дурак ты, скворец, – начал отчитывать его я. – Пользуют тебя в пух и перья, а ты и рад стараться. Ты, дурень, собой давай занимайся лучше, а то вон дошел как уже…

Может быть, я бы ему еще чего-нибудь такое сказал, более веское, но тут во внутреннем кармане у меня звякнуло и затрепетало.

На моем телефоне определился номер дочери. Я сначала было не поверил своим глазам и даже протер экран. Даже не знаю, что бы заставило ее саму мне набрать, что-нибудь сверхъестественное только. Чудо? Но до Рождества еще далеко. Ну, даже не знаю тогда.

С тех пор как она вышла замуж и стала жить отдельно (мы с новой родней благоразумно скинулись молодым на новостройку), у нас с ней хоть и установились ровные дипломатические отношения, но секретная душевная ниточка, связывавшая дочь со отцом, если и не оборвалась, то затерялась среди множества новых ее связей. Не зря ж люди говорят: «Выданная дочь – отрезанный ломоть».

– Впрочем, это еще как посмотреть, – ударил себя по лбу я и громко рассмеялся.

Рассмеялся потому, что неожиданно понял наиболее вероятную причину ее звонка. Жена второй день, как в отъезде (а из нас двоих она по большей части кружилась вокруг молодых, создавая им, по ее мнению, достойные условия). Но я-то ведь остался! Так что, если хорошо разобраться, ничего удивительного не произошло. В тот момент, когда самолет с Любашей оторвался от ВПП Шереметьево и понес ее к родственникам в Клайпеду, отметка «Бюро добрых услуг» в телефоне дочери естественным образом перекочевала на мой номер.