– Ты почти угадала, – Артур даже не изменился в лице, выслушивая тираду взбешенной девушки. – Мама умерла при родах вместе с моим братом-близнецом. А отец – кожевник, он работает круглыми сутками, меня растила то тетя, то кто-то из соседей. Когда я начал что-то соображать, папа взял меня к себе в подмастерье, и к семи годам я уже неплохо овладел мастерством, хоть и выполнял не самую тяжелую работу. Учителя у меня, кстати, были самые лучшие. И это они могли меня выкинуть за порог, а не я их. Дядя брал меня к себе в Дворцовый на пару месяцев каждое лето, и там меня учили при дворе, а в течение года я каждую неделю ходил к нему, чтобы не растерять полученные знания. Вот так-то.

Он блеснул глазами и отвернулся, но приклеенная уверенность по-прежнему играла на лице, словно он рассказывал не о себе.

– Прости, – прошептала Ася, у которой против воли на глазах появились слезы. – И все равно я кое-чего не понимаю.

– Чего же?

– Почему тебе не дали характеристику при дворе?

– Для моей службы это слишком. Я всего добился сам и не хочу, чтобы какая-то бумажка сразу сделала из меня небожителя. Поэтому папа отыскал тебя – услышал в транзитке про молодую учительницу из Заречья, и отправился к вашему наместнику договариваться. У них давние дела, я туда не лезу.

– Прости еще раз, ладно? – Девушка заглянула в прищуренные почти черные глаза и моментально покраснела.

– Все нормально, не бери в голову.

Дальше они снова двигались молча. Лес, непроглядный возле Четвертой реки, полный насекомых, птиц и нескончаемой энергии, сходил на нет к Пятой реке. Именно вдоль нее и протянулись поля, кормившие все Пятиречье. Просека, вырубленная силами нескольких поколений, находилась на месте того самого проспекта, что теперь окрестили Первореченским. Но только в Заречье он обозначался лишь примерно – царствовавшая здесь буйная растительность не давала угадать очертания тротуара под ногами и останки древних зданий, когда-то высившихся вдоль дороги.

Осталась позади округлая площадь с холмом в центре, где по рассказам бабушек, раньше сохранялись обломки какой-то стелы, а в разные стороны от площади расходились причудливые металлические линии, параллельные друг другу, о предназначении которых теперь можно было узнать только из книг. Железная дорога. Неужели раньше можно было сесть в поезд и просто уехать, куда угодно? И никакие реки не могли стать помехой.

И вот перед глазами ребят раскинулись поля, искрящиеся на полуденном солнце золотистыми и зелеными переливами. Артур с восторгом разглядывал колосящуюся гладь – богатство современного мира. Он наконец растерял остатки приклеенной надменной маски и с детской непосредственностью задавал вопросы. Ася по мере своих возможностей и знаний рассказывала ему о каждой культуре, способах посадки, полива и хранения. Когда закончились злаковые, еще не набравшие силу, начались поля подсолнухов, набухших на солнце и готовых превратиться в масло, без которого не обходилось ни одно ремесло. Дальше раскинулись теплицы, каких Артур никогда прежде не видел, – там взращивали дорогие и прихотливые пасленовые. А за теплицами тянулся к небу картофель, на который в этом году так ругались – одна ботва, совсем клубней не будет. Следом за ним узорчатыми кустиками торчала из земли задорная морковная ботва, и блекло виднелась жухлая свекольная. Обойдя вдоль реки хозяйство, без которого жизнь Пятиречья закончилась бы так же быстро, как началась, пара выбралась в плодовый сад. Были здесь и яблони, и груши, и даже кусты с ягодами, из которых не только варили варенье, то и делали вино.

В воздухе витал сладкий аромат не успевших созреть яблок и уже почерневшей смородины. Артур вертел головой по сторонам, а Ася кротко улыбалась, пряча эту улыбку даже от самой себя. Очень уж не хотелось, чтобы Артур видел ее такой, настоящей. А не серьезной учительницей за грубым деревянным столом.

По дороге им то и дело встречались Зареченцы. Самой физически сложной работой занимались Асины вчерашние друзья, которые так и не приняли подросшую девушку в свою компанию, а сегодня молодые отцы и матери, женихи и невесты. Они отрывались на секунду отрывались от своих дел, распрямляя спину, с удивлением оглядывали парочку, кивали или махали рукой и вновь возвращались к труду, без которого погибло бы все Пятиречье, как и город, что был здесь прежде.

– Ни секунды не пожалел, что пошел с тобой. – Он стоял на самом краю берега и смотрел на пыльную серую пустошь, отделенный от нее жалкими метрами воды.

Ничего, кроме серости, не было видно, насколько хватало глаз. Серые обломки зданий, припорошенные пылью, серая крошка бетона, серый покатый берег. Словно жизнь просто исчезла из Пустоты, прихватив с собой саму природу.

– Что это там? – Ася последовала примеру Артура и тоже вглядывалась вдаль, сжимая в руке пучок растений для завтрашнего урока.

– Где?

– Да вон же! – Она слегка подпрыгнула и указала пальцем туда, где Пятая река уходила направо, сливаясь с Четвертой.

Артур пригляделся и вздрогнул. Прямо на них по воде двигалась лодка, а в ней сидел человек. Настоящий живой человек! Ася видела, как вздымаются его плечи, когда он бьет веслами по воде, как тяжело ходит грудь при каждом вздохе. А через мгновение человек взглянул на часы, мотнул головой, потянулся к карману брюк из непривычной зеленой ткани, схватился за горло и ничком упал на дно. Прошла еще минута, прежде чем лодку прибило к берегу. Ася сразу метнулась к воде, а Артур, как приколоченный, остался на месте.

– Да не стой же ты! – выкрикнула девушка, безуспешно пытаясь вытянуть тяжелое мужское тело из причалившей к берегу лодки.

Артур встрепенулся, как будто вышел из оцепенения, и с выражением ужасного недовольства направился к Асе. Его расслабленные движения и отсутствующий усталый взгляд безмолвно твердили, что их обладатель пришел сюда вовсе не для спасения незнакомых мужчин и делает учительнице огромное одолжение. Девушка вспыхнула от ярости, хотела уже бросить человека, которого неловко держала подмышки, со всей силы толкнуть Артура в грудь и обозвать самыми злыми словами, какие только знает. Но после этого он бы точно не стал ей помогать, а больше ждать подмоги было неоткуда, поэтому она просто ждала, глотая гнев.