— Душенка? — прошептал Григорий, задыхаясь от волнения, — это ты?

Навстречу его взгляду взлетели брови-стрелочки, распахнулись огромные глазищи, тонкие пальчики прикрыли по-детски пухлые губы.

— Папка! Очнулся!

— Любушка, девочка моя! Вылитая мать!

Взвизгнув, дочка бросилась на грудь Григорию, отчего у полковника перехватило дыхание, пошли красные круги перед глазами, и вырвался сдавленный стон.

— Ой, прости-прости! — Любица отпрянула. Опять прикрыла ладошкой рот, глаза расширились на этот раз от испуга. — Я от радости совсем с ума сошла! У тебя же ребра сломаны, контузия и всякое-другое по-мелочи…

— Ничего, нормально, — Распутин восстановил дыхание, красная пелена разъехалась, как театральный занавес. За спиной дочки проступили больничные стены и хитрое реанимационное оборудование. — Господи! Как же вы похожи…

— Папка! — на глазах Любицы выступили слёзы, — мы все очень переволновались за тебя, когда взорвался автомобиль…

— Взорвался?..

— Да! Потом туда сапёры приезжали, эксперты… Говорят — заряд маленький, но очень хитро заложен, активировался при торможении… Я сначала ничего не поняла! Машина выскочила на тротуар, летит прямо на нас. Спереди и сзади люди орут, визжат, а я стою с коляской посередине этого апокалипсиса, как дура, и не понимаю, что происходит. И тут меня кто-то ка-а-ак дёрнет, голова чуть не отвалилась… Лечу, падаю, как в замедленном кино, думаю, только бы коляску не выпустить, а в ушах колокольный звон и шёпот…

— Какой шёпот?

— Женский, ободряющий — “всё будет хорошо”. Представляешь?! Мне показалось тогда, что со мной сама Богородица разговаривает… И через мгновение по тому месту, где мы только что стояли, пронеслась машина, едва не задев коляску. Чудо, не иначе…

— Чудо, — согласился Распутин, замирая и прокручивая в уме сказанное дочкой.

— А потом как ахнет!… Видно кому-то сильно насолила эта девица…

— Бамбуровская?

— Кажется да, я не запомнила. У неё вообще всё ОК. Живее всех живых! На тебя заявление накатала! Сказала, что ты хотел её убить и изнасиловать, причем именно в таком порядке…

Любица ойкнула, заметив бледность и испарину, выступившую на лбу у отца, замолкла, с тревогой оглянулась по сторонам и нажала на красную кнопку в изголовье кровати.

— Сколько я здесь провалялся?

— Сутки и ещё шесть часов, — вздохнула дочка, — мы боялись за твою голову, была опасность… Да какая разница… Ты пришёл в себя, и теперь всё будет хорошо, правда?

— Ты всё время говоришь “мы”. Миша тоже здесь?

— Нет, — Любица сдвинула брови, краешки губ опустились, и всё лицо моментально приобрело скорбное, жалобное выражение, — он в командировке…

Она снова оглянулась по сторонам, на этот раз воровато, наклонилась пониже и таинственно зашептала:

— Мне не говорят, где он, но я знаю. Видела один раз мельком, по телевизору, в Киеве, среди этих свидомых нацистов, в их форме… Отпустил бороду, как моджахед, не бреется, но меня-то не обманешь…

— Значит, Миша тоже… Как отец?

— Скорее, как ты. — Она посмотрела в окно и вздохнула, — что же делать, если у нас вся семья — штирлицы.

— А кто тогда “мы”? — настаивал Распутин.

— Я и Аня, мой ангел-спаситель. Это она меня из-под машины вытащила …

— Аня?

— Анна Генриховна, с вашего позволения, — раздался такой знакомый голос, и Распутины оба одновременно повернули головы к входной двери. — Здравствуйте, товарищ полковник… Честно говоря, сегодня вы выглядите гораздо лучше и привлекательнее, чем во время нашей первой встречи…

— А вы знакомы? — от природы большие глаза Любицы сделались такими огромными, что затмили собой худенькое личико.

— Любушка, — не сводя глаз с Григория, проворковала Ревельская, — сходи, подыши свежим воздухом, выпей чашечку кофе. Будем считать, я приняла у тебя дежурство. С врачом договорилась. Обещаю быть заботливой и предупредительной.

Любица внимательно посмотрела на Анну, на её строгое и в то же время чувственное лицо, увидела чуть подрагивающую руку, поправляющую безупречную причёску, особый, “липкий” взгляд, который может понять и оценить только женщина, перевела глаза на неподвижное, словно у сфинкса, лицо Распутина, заглянула в его бездонные зрачки, понимающе улыбнулась и коротко кивнула. Пожав безвольно лежащую поверх одеяла руку отца, она наклонилась ближе к подушке, словно поправляя её, и прошептала заговорщицки:

— Папка! А ты, оказывается, у меня не только штирлиц, но и… Как мне повезло… И тебе, кстати, тоже, — закончила Любица, стрельнув глазами на Анну.

Негромко щелкнула входная дверь. Аня подошла поближе к Григорию, присела на больничную табуретку, где только что сидела его дочка, долгим взглядом обволокла лицо Распутина, не проронившего ни слова.

— Ну что, товарищ полковник, история повторяется? Всё как тогда, в 1917 м, в крошечном домике на окраине Стокгольма?

Григорий молча кивнул, вздрогнул, когда на его руку сверху легла узкая ладонь Анны, теплая и слегка дрожащая, словно женщину бил озноб…