— Рузский: Он поможет мне в переговорах с его величеством?

— Родзянко: Он поможет вам быстро и незаметно скрыться, если наша миссия провалится, и придётся спасаться бегством.

— Рузский: Всё так шатко и неопределённо?

— Родзянко: Наоборот. Все командующие фронтами поддержат ваше предложение. “Старик” уже провёл необходимые переговоры. Эвакуация — обычная мера предосторожности. Мы должны заботиться о таких патриотах России, как вы!

— Рузский: Спаси и сохрани! Отбой связи.

— Родзянко: Удачи, Михаил Владимирович!

На следующее утро, твёрдо чеканя шаг, генерал Рузский направлялся к Николаю II, имея на руках ответы на телеграмму Алексеева всех трёх генерал-адъютантов — великого князя Николая Николаевича, Брусилова и Эверта. Послания, сформулированные в выражениях покорности и лояльности государю, сводились к поддержке немедленного отречения.

Великий князь:

«Как верноподданный, я считаю, что в соответствии с моей присягой на верность и таким же состоянием духа, должен умолять на коленях Ваше Императорское Величество спасти Россию и ее наследника, лично хорошо зная Ваши чувства священной любви к России и к нему. Перекрестившись, передайте ему Ваше наследство».

Брусилов:

«Прошу передать императору мое верноподданническое прошение, основанное на моей преданности и любви к Отечеству и царскому трону… чтобы он отказался от престола в пользу Его светлости наследника, цесаревича, при регентстве великого князя Михаила Александровича».

Эверт:

«…Бесконечно преданный Вашему Величеству подданный умоляет Ваше Величество принять, ради спасения Отечества и династии, решение в соответствии с декларацией председателя Государственной думы, сообщенной генерал-адъютанту Рузскому, как единственное решение, которое может, очевидно, положить конец революции и спасти Россию от ужасов анархии»

На соседнем полустанке в скромном помещении станционного смотрителя кипела оживлённая работа. Хмурые, сосредоточенные техники демонтировали, грузили на повозки и увозили установленные ранее, нигде не учтённые и не предусмотренные никакими инструкциями аппараты телеграфной связи, убирали врезку и восстанавливали целостность кабеля, замкнутого прошлой ночью на партизанский ретранслятор. У окна, любуясь на восходящий красный диск Солнца, окрашивающий покатую снежную равнину в рубиновый цвет, потирая покрасневшие от бессонницы глаза, два человека цедили сквозь зубы опостылевший крепкий чай и вполголоса обменивались короткими репликами.

— Григорий Ефимович, — Ставский смотрел в глаза Распутину так внимательно, словно хотел проникнуть в глубины сознания, — я могу понять и объяснить мотивы всех участников нынешней смуты, кроме ваших…

Штабс-капитан сделал большой глоток, покраснел, согнулся и закашлялся…

— Ну-ну, — Григорий покровительственно похлопал офицера по спине. — Не волнуйтесь вы так, Илларион Михайлович. Всё просто и объяснимо.

— Только не для моего ума. Получив информацию о заговоре, вы обязаны, как честный подданный, доложить о нём…

— Кому? Все генералы и начальники так или иначе вовлечены.

— Лично государю…

— А он в курсе..

— Безумие…

— Есть немного, — согласился Григорий. — Правители часто впадают в странную, необъяснимую каталепсию, доверяя свою судьбу тем, кто первым ударит в спину. Синдром привязанности к Бруту — родимое пятно сильных мира сего.

— Не принимая никаких мер к сохранению в целости престола, вы, тем не менее, занимаете более чем активную позицию, рискуете, поднимаете и увлекаете за собой массу людей. Сохранение жизни невинных — дело, конечно, благородное, но его недостаточно, чтобы объяснить…

— Договаривайте, Илларион Михайлович.

— Как вы дошли до жизни такой?

— Требование представить правду, только правду и ничего кроме правды иногда приводит к очень неожиданному результату.

— Не понял…

— Поясню на примере восточной притчи. Один человек всю жизнь искал истину но никак не мог найти, исходив множество земель, побывав в разных частях света. Однажды он пришел в одну маленькую восточную страну, о которой почти никто не знал, и случайно набрел на заброшенный храм. Тамошний жрец сказал ему, что именно здесь, в этом храме, прячется сама Правда. Странник не поверил ему, но жрец уверял, что так оно и есть, и подвел к большой статуе с наброшенным на неё плотным черным покрывалом. “Вот, — сказал жрец, — она перед тобой, сама Правда.” Тогда путешественник протянул руку, сдернул покрывало и увидел перед собой ужасное, омерзительное лицо, отшатнувшись в испуге. “Что это? — спросил он. — Неужели это и есть Правда?” И тогда Правда ответила ему тихо: “Да. Это я.” “Но какая же ты стpашная, — воскликнул странник. — Страшнее тебя нет никого. Kак же я о тебе расскажу людям?” “А ты солги, — посоветовала Правда, — и тебе все поверят.”

— Я не робкого десятка, — задумчиво протянул Ставский, — но этой притчей вы меня напугали.

— Извините, не хотел, — пожал плечами Григорий, — могу только подтвердить, что моя цель — спасти ваши жизни и жизни других людей, попавших в этот клокочущий вулкан войн и революций. И это — правда… Не вся… Остальное пусть пока останется под покрывалом. Не журитесь, Илларион Михайлович! Нам предстоит сегодня важная миссия! Мы, в ранге союзников господ Родзянко и Рузского, представляем самую могущественную империю — финансовую, поэтому должны выглядеть и вести себя соответственно! Договорились?