– chaq’, все в порядке…, – бесенок поворачивается, намереваясь сделать шаг навстречу, но тут дверь раскрывается еще шире, и, точно чертик из коробки, наружу резко выскакивает трясущийся белый кулачок с судорожно сжатой в нем отверткой. Острый крестовидный кончик стержня, злобно поблескивая, целится прямо в грудь Тито. Нет сомнения, если бы у малыша было больше сил, он бы не замедлил кинуться с этим «оружием» на мужчину. Но, даже опираясь всем телом на косяк, он еле держится на своих хлипких подкашивающихся ножках, и все, что ему остается, это угрожать привидевшемуся врагу с расстояния двух непреодолимых метров. Застывший на мгновение в тугом напряжении воздух постепенно наполняется скребущей по костям вибрацией тихого хищного рычания. Он слышит это от малыша уже во второй раз. И все равно жутко. Даже непонятно, каким образом человеческое дитя вообще может издавать подобные звуки. Ни голосовые связки, ни язык, ни весь артикуляционный аппарат в целом, кажется, на это не способны. «Что-то заставляет его продолжать упорно прикидываться зверем…» – повторяет он про себя недавние слова бесенка. «Что-то»… Да уж, скалящееся острие отвертки бескомпромиссно указывает на причину.

– Не надо, chaq’, все хорошо…– вытянув вперед ладонь, Рамин осторожно приближается к братику, – Все хорошо. Тебе показалось. Он мне ничего не сделал, – и нарочито заслоняет собой, обомлевшего в растерянности Тито, – Он просто говорил всякую ерунду, вот я и засмеялся. Но он не опасен, Сани. Он нас не тронет. Отдай мне отвертку.

Кажется, теперь малыш не слишком верит брату. Или, скорее всего, опять не понимает его слова. Или…Черт знает, что происходит в этот момент в его несчастной головке, но попытка бесенка аккуратно забрать из рук братика инструмент пресекается внезапным пронзительным и визгом. Нервно и, по-видимому, инстинктивно взметнувшийся вверх металлический стержень проскальзывает в сантиметре от щеки бесенка.

– Осторожно! – не выдержав, вскрикивает Тито, но Рамин уже среагировал, уже ухватился за него, уже настойчиво и медленно вытягивает отвертку из цепких, но хрупких пальчиков брата.

– Все, chaq’, хватит… Хватит… Отдай. Ну же…Отдай это мне…– настойчиво взывает он, – Тебе пока не нужно защищаться. Опасности нет. К тому же, это не оружие. Этим ты никого не одолеешь, только разозлишь. Так что, отдай.

«А ведь он может без труда отобрать отвертку грубой силой, – не без доли восхищения думает Тито, – «Может просто вырвать ее, дернув сильнее, или заломить руку, заставляя маленького разжать кулачок. Это было бы ожидаемо – что ни говори, а деликатность, не в характере бесенка. Но, нет. Не хочет силой, все пытается достучаться, убедить. Это, конечно, правильно… Было бы правильно, если б не было бесполезно.

Но внезапно все само собой заканчивается: малыш останавливается, замирает, застывает, все его отчаянное сопротивление мгновенно спадает на нет, так, словно он выплеснул остатки сил на этот заключительный акт нападения, очевидное фиаско которого, не оставило ему иного выбора помимо мертвенно смирения. Высвободившаяся из увядшего бутона ладони отвертка, наконец, оказывается у старшего, а он, не медля ни секунды, протягивает ее Тито. «Убери. И чтоб больше не давал ему ничего такого!», – бросает он через плечо. Сам бережно обнимает братика, – Ну, и чего ты себе навыдумывал? Видишь же, все хорошо. Мы с Тито просто говорили. Успокойся, ладно? – проводит ладонью по его впалой поблескивающей от пота щеке. Потом, почувствовав что-то неладное, дотрагивается до белого лобика.

– У него опять сильный жар, – сообщает бесенок с нескрываемой тревогой в голосе.

Тито кивает:

– Да… Идемте в дом. Пора приступать.

Новое потрясение поджидает мужчину прямо за дверью, едва он успевает вслед за детьми переступить порог. Он даже теряется, не сразу осознав, что это за незнакомый, полный слащавого энтузиазма голос наполнил стены его пустого холостяцкого дома, и где прячется загадочный говорун. Потом его взгляд падает на радиоприемник.

– Быть не может… Но как…?

– Я же говорил, что он починит, – равнодушно протягивает бесенок, тоже покосившись на черный говорящий предмет на диване, – А ты не верил.

Не верил. И до сих пор не может поверить. И ведь ни треска, ни помех, ни шумов. Будто невидимка-диктор стоит прямо здесь, посреди комнаты, и самозабвенно вещает о наступлении нового времени – времени прекрасных перемен и воплощающихся надежд.

Скорчив демонстративную мину отвращения, бесенок выдергивает из радио провод, убирает его на пол, укладывая на диван своего окончательно впавшего в некий беспробудным кататонический ступор братика.

– Молодец, что починил, Сани. Но надеюсь, ты не успел наслушаться этих бредней, – говорит он малышу, заботливо убирая с его потного личика прилипшие пряди волос, – Если успел, то не верь ни единому слову. Все ложь…

Это последнее, что улавливает Тито. Далее голос Рамина понижается до неразборчивого шелеста, предназначенного лишь одному единственному слушателю. Наверное, успокаивает братика, утешает, хотя в этом, кажется, больше нет нужды.

«Да уж, чтобы верить словам, нужно понимать их, – печально думает профессор, выискивая на полках нужные банки с лекарствами и бинты, – А маленький, вон, лежит, уставившись в одну точку своими остекленевшими поблескивающими от жара глазенками безучастный и безразличный ко всему, кроме собственных внутренних страхов и мук. Что бы там ни говорил бесенок, ничего этот малыш не понимает. Ничего… Ну, разве что иногда – не сейчас, но хотя бы до этого – явно реагировал на интонацию речи бесенка. Видно, чуял искреннюю доброту и тепло, потому и тянулся к нему. Доверял. Бездумно, инстинктивно. Но так ведь и животные… Ласковый тон и псине понятен. Так и этот бедняжка… Да, наверное, в этом все дело – в интонации… Вот только радио – как-то же малыш его починил, как-то разобрался или… Ерунда. Конечно, ерунда… Просто случайно задел нужный проводок, или наугад что-то подкрутил, поймав частоту. Наверняка, проблема была в какой-то мелочи, и он сам, будь у него время и желание, мог бы исправить все за пару секунд. Так что, это ничего не доказывает… Но если это ничего не доказывает, тогда какие доказательства его удовлетворят? И хватит ли ему смелость принять эти доказательства? Не проигнорировать, не отмахнуться от них, а признать: да, маленький все понимает, и все знает, и… все помнит. Вздохнув, Тито отмеряет в стакан пару ложек жаропонижающего средства, разбавляет водой.

– Рамин, – подзывает он, прерывая тихий шепот мальчика. Тот послушно подходит.

– Дай Сани это выпить.

Вопросительный взгляд.

– Это чтоб понизить температуру, – объясняет Тито и, побоявшись, что бесенок может не ограничиться одним объяснением, на всякий случай добавляет, – Только сам лучше не пробуй. У меня этого лекарства не так много осталось, а Сани оно еще пригодится. Хорошо?

Хмурый кивок.

– Как выпьет, начинай его готовить к перевязке. Сними рубашку, старые бинты… или, чем вы там его обматывали… Пусть ляжет на живот. Я сейчас подумаю, что еще может понадобиться, и подойду.