Содержит нецензурную брань.
Есть расхожее утверждение, будто Достоевский сказал: «красота спасет мир». Можно предложить еще ряд столь же нелепых утверждений – например, Булгаков сказал: «Прокуратору здравствовать и радоваться» или, что уж совсем весело, Джордж Лукас сказал: «Люк, я твой отец».
Слова персонажа – протагониста ли, антагониста ли, случайного ли второстепенного лица – это всегда слова персонажа и только. Поэтому, если законопослушные граждане увидят в словах героев этой книги экстремизм, терроризм, неуважение и прочее – убедительно прошу заводить дела именно против героев книги, поскольку сюжет о том, как рабочий люд прославляет жизнь в стране, безусловно, интересен, но не жизнеспособен.
А, да – любые совпадения случайны и т.д., вы сами всё это знаете.
I. Локации
– Кто первым открыл огонь? Потапов?
В допросной комнате было тесно и тускло.
– Что?
– Я повторяю вопрос: кто открыл огонь? В ребенка кто выстрелил, урод?
Работа
Ночью в подъезде испортили стену. Выцарапали: «Здесь заканчиваеться наша жизнь». Саша прочитал на бегу – опаздывал. Уже в автобусе подумал с усмешкой: «У меня образования девять классов, я и то разберусь, где -ться написать, а где -тся».
Работали далеко за городом – бывшей жене одного депутата приспичило дачу облагородить. Начальство скинуло план приусадебного участка и перечень работ, как всегда, по вотсапу. Начальство знало, что на этот раз справятся и без них.
Была середина июля, жара, и пригородный автобус дважды останавливался из-за перегрева мотора. Саша окончательно опоздал, и когда добежал наконец до объекта, весь красный и мокрый, мужики уже вовсю копали. Были Егор Сергеич, крепкий мужик предпенсионного возраста, и его младший брат, худой, робкий, но выносливый – Вася.
Трехэтажный особняк, облепленный декоративным кирпичом, от которого у Саши уже в глазах рябило, таранил небо излишне высокой шатровой крышей – видимо, так архитектор пыжился показать статус хозяйки дома.
Вася намечал места для посадки елей (заказчик выбрал американскую колючую), Егор Сергеич всаживал лопату в его метки и рыл ямы. Деревья еще не привезли.
– Ох, бля, какие люди! – Егор заулыбался. – А мы всё, думали, вдвоем сегодня!
– Здорово, Сань, – тихо сказал Вася.
– Приветствую. А че, деревья когда привезут?
– Да хер его знает. Два часа назад сказал, что загрузил всё. А оно один хер, можно до вечера ждать! Мы вон вчера с Васькой и… подожди… Костя там еще был, ну он потом уехал, ему сына забирать из садика, а мы с Васькой до вечера куковали, ждали эти пихты сраные. А Миша наш, как всегда, с восьми утра талдычил «да-да, все загрузили, едем». Приехали, а уже темнеет потихоньку, а он знаешь, че говорит? Пробки, говорит, – Егор Сергеич хрипло заржал. – С восьми утра, бля, вёз и только к десяти вечера привез. Пробки! Ага, а там ехать минут сорок было. Че, пойдем, покурим, вон, четыре ямы уже сделали без тебя.
Отошли к неостекленной веранде дома, где переодевались.
– Сань, ты богат? – спросил Вася, указывая на пачку сигарет. – Я стрельну у тя? Затупил с утра, не купил.
Саша молча выложил пачку – берите кто хотите.
– Че, Сашок, новости-то слыхал? Про вчерашнего маршрутчика-долбоеба?
– Про какого маршрутчика? Я вечером, может, ленту промотаю в контакте, и то половину постов пропускаю – задолбало.
– Ну да, этого тоже задолбало из новостей-то, – Егор вздохнул. – Прикинь, че, на полном ходу въебался в бетонное заграждение. Сам всмятку, половина пассажиров трупы. Это на тридцать восьмом, которые бастовали недавно.
– Может, случайно?
– Ага. Поначалу тоже писали – случайно. Жара, переутомление… списали на это. А потом, короче, выживших пассажиров опросили – он намеренно!
– Это как так?
– Да кукуха, видимо, полетела от жары, кто их там проверяет. Женщина, ей ноги переломало обе, говорит, он р-раз и че-то разогнался как бешеный, давай из ряда в ряд строиться, всех обгонять, пассажиров не брал на остановках. Ну так-то много таких долбоебов ездит, никто и не подумал! А тут его мамаша с детьми тормозит на остановке – он всё, подъехал, забрал их чин-чинарем, и сразу такой спокойно поехал, не спеша, по правилам – ну хуле, дети в салоне. А они за две остановки до конечки вышли. И женщина эта, значит, рассказывает: услышала детский голос сзади «дядь, на следующей», а мама такая «что еще нужно сказать», и ребенок «дядя, на следующей остановите, пожалуйста», и, мол, как это услышала, у нее че-то внутри нехорошо стало, вроде тревожно – ну, сочиняет уже после дел, ясно-понятно. А водила их высадил и спрашивает «точно никто выйти не хочет?». Долго стоял, потом разогнался, а там… ты на тридцать восьмом-то ездил, не? Там на повороте перед конечкой, перед СНТ, вечная стройка, уже восемь лет пустырь и забор бетонный, и он сворачивать не стал, а газу прибавил и въебался со всего маху. Как там вообще кто-то выжил – я хуй его знает. Жена, двое детей у него остались.
– Прикинь, пиздец? – спросил обеспокоенный Вася.
– Ни хера себе новости. Как работать теперь?
– Так а хули тебе? Бери лопату да копай, две ямки осталось. Мы чаю пока хлебанем.
– Да, давайте, мужики.
Саня сверил оставшиеся метки с планом, но копать не стал. Взял сигарету, затянулся, опершись на лопату. Странное что-то у него внутри шевельнулось – он и понять не мог, что. Замотался, запутался в маятниковом движении семья-работа, скукожился весь до функции латания мимолетных дыр, превратился в механизм, роющий землю и таскающий камни, а тут внутри что-то дернулось настоящее – такого он в этой круговерти понять не умел. Растерял понимание.