Что ты со мной делаешь, Полуночь!..

— Кесса?

Зубы. Заострённые влажные зубы. Слюна собирается в пену, воздушную, розовую, совершенно отвратительную на вид. Сминаются черты, тонет в тумане пол, когтистые лапы разбивают искрящий на солнце снег, и кровь…

Кровь стучит в висках. Загнанное сердце колотится. Я пытаюсь дышать — и не могу. Воздух клокочет в горле. Я никак не могу протолкнуть его внутрь, потому что он густой, ледяной, бурлящий, как дикая вода горной реки.

Хватаю его руками. Бью себя в грудь, пытаясь сломать клетку рёбер. Падаю. Хриплю. Всё вокруг во льду, и я сама во льду, я замороженная кукла, я…

— Кесса!

Он такой рыжий. А нос прямой-прямой, как на монетах. И коса эта, толстая, как у девицы, и…

Что это за шум? Это я дышу?

Я моргнула, потом ещё раз, и ещё, и ужас схлынул. Ресницы как будто склеились и никак не хотели разлепляться, а пальцы задеревенели. Кое-как, по одному, я разжала их; на шее синяки наверняка останутся, и в уголках губ кровящие трещины.

Я сидела под пианино, и педали болезненно впивались мне в бедро.

Выбралась оттуда. Подняла стул, поставила его, села. Сцепила дрожащие руки.

Всё это ерунда. Ерунда. Всего этого нет. И бояться надо было вчера, сегодня-то зачем; есть кровное обязательство, он не сможет его не выполнить.

Я выдержу это, и всё закончится. Действительно закончится, и не надо будет больше ничего придумывать, нигде скрываться, оглядываться тревожно и рассчитывать в голове, как бежать в следующий раз.

Ты молодец, Кесса. Молодец.

Я откашлялась.

— Про публикации я ничего не знаю, — получилось немного хрипло. — И учителя никакого не было. Я сделала его сама, без всякого.

Арден молчал. У него было совершенно дикое лицо.

— Но этот артефакт — такой же. Не бывает… таких совпадений. Здесь даже ошибка в окончании, видишь? Должно быть ранвие, а не ранвиу. Я сейчас уже пишу правильно, а раньше ошибалась.

— Ранви-йе, — механически поправил меня Арден. — Читается ранви-йе, это шестой глагольный тип, он с преломлением.

Я безразлично пожала плечами.

— Я придумала его сама, — настойчиво повторила я. Это почему-то было очень важно. — Это моя разработка. Я никогда не видела ничего подобного, даже близко. Я никогда не показывала его мастерам, ничего не публиковала, и даже старых образцов никаких нигде не осталось, потому что у меня было негусто с деньгами, и для новой версии я распускала старую на запчасти.

«И как же тогда это может быть?» — спросил Арден у меня в голове.

Настоящий Арден молчал. Он смотрел на меня расширенными глазами и молчал.

Но я всё-таки ответила:

— Один раз я продала дубликат.

Признаться честно, я ожидала какой-то реакции. Потрясённых вздохов, восторгов, ругательств, в конце концов. Но Арден молчал, только смотрел на меня с нечитаемым лицом.

Зрачки его расширились на всю радужку.

Я растерянно нашла глазами мастера Дюме: тот рассматривал что-то на посохе и делал вид, что его здесь нет.

— Кхм, — неуверенно кашлянула я, — так вот. Это моя разработка. Именно этот артефакт делала не я, но, возможно, по моему образцу. Года четыре назад, когда я ещё не переехала в Огиц, я подрабатывала в лавке у артефактора, и к нам пришла одна двоедушница…

— Кесса.

— Только не надо говорить, что я не должна была этого делать! Она была очень напугана, просила срочно, и мне ли не знать, что…

— Кесса, подожди.

Я моргнула и замолчала. Он нарочито медленно придвинул кресло поближе, сел, аккуратно взял меня за руку.

— Ты… в порядке?..

У него были очень горячие пальцы. И не очень адекватные глаза.

— Ты о чём?

— Ты… эээ… задыхалась?

— А. Это. — Я помялась. — Не обращай внимания. Это бывает.

По правде, — нет, я не была в порядке. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, вдох получался шумным, нервным, и говорить было трудно. Ладони — влажные от пота, колени мелко дрожали. В носу что-то щекоталось, как будто там застряло пёрышко. Оно всё пыталось встать поперёк, и от того в речи появлялся сиплый присвист.

Со мной действительно такое бывало: я зацеплялась за что-то, и это что-то вдруг запускало в моей голове жутковаткое кино из старых страхов, крови и льда. В этом кино я задыхалась, потому что воздух вдруг становился холодной водой, вода заполняла лёгкие, я тонула — и умирала.

Потом меня отпускало. Я потихоньку училась дышать заново, вдох — выдох, вдох — выдох, вдох — выдох. Заставляла себя умыться, и становилось легче.

Ливи, увидев меня такой впервые, страшно перепугалась и почти насильно отвела к своему семейному врачу, чудовищно дорогому специалисту. Он принимал в белом-белом кабинете с кожаными диванами, рекомендовал мне успокоительные и пересчитывать пуговицы, а также дышать по квадрату. Настойчиво советовал обратиться к психиатру, пройти «поведенческую терапию» и подобрать препараты.